Забытый эдикт

Когда Лионель понял, что неотвязные мысли, выйдет ли Катарина из Багерлее живой, сводят его с ума, а стены отцовского кабинета обернулись прутьями клетки, он сбежал из дома в казармы. К счастью, там его охотно приняли. Килеан-ур-Ломбах был рад любому, кто помог бы подготовить столицу к наступлению агарисского претендента. Он попросил у Лионеля, памятуя о его службе в «фульгатах», наладить разведку — дабы предатели из Марипоз не застигли их врасплох. И Лионель полностью отдался делу. Он дневал и ночевал среди солдат, перекусывал впопыхах, отсылал лакея за новым платьем на площадь Оленя, когда не оставалось сил заехать переодеться. Реквизировал лошадей и овес у барышников, принимал доклады и отправлял людей обыскивать каждую деревню, каждую рощицу на пути к Кольцу Эрнани, гоняя фуражиров Люра. Он нагружал себя самой монотонной, изнурительной работой, чтобы не думать о Катарине, и это действовало. Но стоило только увидеть серые башни над Данаром, как в груди опять холодело. Вечер ничем не выделялся из тусклой череды: Жан уже задул свечу, Лионель распростерся на жесткой лежанке и закрыл глаза, отрешаясь от дневных забот. Но в дверь забарабанили, и караульный доложил о гонце, который не мог обождать до утра. В комнату ворвался Уиндом — гвардеец, которому Лионель платил за дворцовые новости. Он, не глядя, задвинул засов и привалился к косяку, будто за ним гнались закатные твари. Глаза Уиндома были круглыми от ужаса, шляпа сидела набекрень, губы дрожали. Он даже забыл вытянуться во фрунт. — Доложить, — велел, приподнявшись на постели, Лионель, и Уиндом выпалил: — Король убит! Отравлен! «Убит. Отравлен». Не на это ли рассчитывал Альдо Ракан? Не ради этого ли топтался в Марипоз, теряя день за днем? На площади перед Ружским дворцом собирались королевские гвардейцы. Гаугвиц, Арнет, Дюфур, Пруво... Многих в потемках Лионель не разглядел. Они переговаривались, переходили от кружка к кружку, окликали приятелей, которые выныривали из переулков, и делились с ними последними слухами. Тут и там шныряли мальчишки, предлагая согреться вином, — должно быть, хозяева ближних трактиров отправили их разведать, из-за чего сыр-бор, а заодно заработать монетку. Лионель придержал Грато, и гвардейцы отсалютовали, узнав и коня, и всадника. Он спрыгнул в снег, передал поводья подоспевшему Сэц-Каварио и уже направился было на поиски капитана Мевена — чтобы расспросить о случившемся, — но с улицы Святой Милисенты донеслись грохот колес и частый перестук копыт. Люди посторонились, и ко дворцу выкатила двуколка без гербов, какую всякий мог нанять за три суана. Ее сопровождали крепкие молодчики верхом на торкских полукровках. Свет факелов выхватывал то дымчатую опушку воротника, то серебряные пуговицы, то тяжелый подбородок — северяне? Похоже, Эрвин Литенкетте, только позавчера въехавший в Олларию через ворота Роз, имел при дворе осведомителя — иначе как бы он пронюхал о переполохе. Ноймарские волки держали нос по ветру, хоть и старательно делали вид, что, кроме горных рубежей, их ничего не интересует. Лионель обогнул гвардейцев на пути к экипажу, но Литенкетте был не внутри, а снаружи, на грациозном зильбере с топазами в упряжи. Он спешился и очутился у дверцы как раз в нужный момент, чтобы поймать в объятья оступившуюся даму. «Катарину», — произнес Лионель мысленно. Литенкетте узнал об убийстве Фердинанда куда раньше него и привез Катарину из Багерлее. Какой быстрый... щенок. — Ваше величество, вам дурно? Как вы себя чувствуете? — спрашивал Литенкетте. — Я... благодарна вам, граф. Воздух свободы слишком кружит голову. Она посмотрела на своего спасителя из-под ресниц, отсветы факелов окрасили щеки нежным румянцем. Ее волосы скрывал капюшон слишком широкого — мужского — плаща. Среди гвардейцев пробежал гомон «Королева! Вернулась королева!». Из двуколки выбрались дамы, делившие с Катариной заключение: герцогиня Придд и баронесса Дрюс-Карлион. — Осторожнее, ваше величество! — запричитала баронесса. — Вспомните, вы ведь в тюрьме и крошки в рот не брали, опасаясь яда. Немудрено ослабеть. Обопритесь на меня. — Кто же знал, что опасаться яда следует совсем не вам, — проворчала герцогиня Придд. Литенкетте бросил на них раздосадованный взгляд, но выпустил Катарину и, отступив, низко поклонился. — Ружский дворец приветствует свою повелительницу! — Да здравствует королева!!! — выкрикнули гвардейцы тысячей глоток. Катарина зарделась от удовольствия — впрочем, может, всему виной был ночной мороз. Она протянула руки к толпе (хрупкая женщина — к мужчинам, каждый из которых был выше ее и шире в плечах) и ответила звонким, срывающимся голосом: — Я благодарю вас, господа! Благодарю от имени своего сына! Ваша верность не будет забыта. Сейчас, перед лицом врага, нам как никогда нужна надежная опора и защита! — она остановила взгляд на Литенкетте и потупилась. — Располагайте всеми нами, как вам будет угодно! — тот приложил ладонь к сердцу, будто бродячий комедиант. — Клянусь, я буду драться за вас и за его величество до последней капли крови! Литенкетте бухнулся на колени в снег, и за ним в слитном порыве стали опускаться гвардейцы. Они вскидывали к небу обнаженные шпаги, присягая Катарине и маленькому королю. Лионель преклонил колени вместе со всеми, невидимка, один из многих, но в его душе кипел гнев. Это он должен был сообщить Катарине счастливую весть. Он должен был освободить ее и привезти во дворец, к сыну. Его она должна была назвать своей опорой и защитой!.. — Ваше величество, позвольте проводить вас в королевские покои, — сказал Литенкетте. — Нет! — голос Катарины далеко разносился в морозном воздухе. — Нога моя не ступит туда, где еще вчера хозяйничала отравительница. Где все осквернено ее прикосновениями. Нет... Я лучше вернусь в северное крыло, куда сослал меня мой супруг и господин, — Катарина прижала ладонь к глазам, на запястье сверкнул бриллиантами обручальный браслет. Она еще не переодела его по-вдовьи на левую руку. — О Создатель!.. — Святая женщина, — пробормотал кто-то баском позади Лионеля. — Конечно, ваше величество, как пожелаете, — мягко сказал Литенкетте. — Почему бы вам, в самом деле, не занять северное крыло, пока слуги не очистили королевские покои от вещей этой мерзавки. — Но в северном крыле сквозняки, и камины дымят, а вы так слабы, — заговорила баронесса Дрюс-Карлион. — Пожалейте себя, ваше величество! — Я поселюсь даже в каморке последней прачки, если она порядочная девица, — возразила Катарина. — Но сперва мне нужно навестить сына. После долгой разлуки у меня сердце не на месте. Не смогу успокоиться, пока не увижу его живым и здоровым. Скажите, сообщили ли мальчику о постигшей всех нас утрате? Мы потеряли мудрого и справедливого правителя, а он лишился отца, вдруг ему требуется утешение? — Я не знаю, — Литенкетте покаянно склонил голову. — Но уверяю вас, его величество Карл пребывает в полной безопасности. — Его величество Карл... Как непривычно это слышать, — в глазах Катарины блеснули слезы. — Мое милое дитя, кто мог предположить, что на его плечи так рано ляжет бремя королевской власти... Ведите же меня, граф. Литенкетте подал Катарине руку, и они вместе взошли по ступеням портала. Баронесса Дрюс-Карлион увязалась следом, как опытная дуэнья. Лионель, чтобы присоединиться к процессии на законных основаниях, подошел к герцогине Придд, у которой, похоже, свело спину от тряски. Она недоумевающе покосилась на него, но приняла помощь. В переднем зале хлопотали слуги: стирали мокрыми тряпками кровь, сметали осколки, снимали нагар со свечей. При виде Катарины все оторопели, а потом принялись низко кланяться, и она милостиво кивнула в ответ. Желтолицая поломойка зашмыгала носом. Для этих людей королева была символом порядка и благополучия, которые господствовали в Талиге до эпинского бунта, неурожая в Варасте, Альдо Ракана и ошеломительного взлета Ивонн Маран. Наверняка они надеялись, что, стоит ей вернуться из Багерлее, и жизнь потечет по-прежнему. Темный народ, что с него взять... Человека, от которого действительно зависела судьба королевства, пока не вспоминали, и Лионеля это тревожило. Они двинулись по Триумфальной лестнице, мимо мраморных воинов в латах, мимо их поднятых к потолку мечей, мимо трофейных знамен. Баронесса Дрюс-Карлион начинала охать и причитать всякий раз, когда Катарина повисала на руке спутника. Герцогиня Придд хмурилась. Лионель был невозмутим, а в мечтах хватал щенка Ноймариненов за шкирку и, перегнув через перила, швырял на только что отдраенные плиты. Взгляд Катарины, направленный не на него, на другого, безмолвная просьба «Защити!» — будто он не знал, как это отзывается в сердце. Знал. И помнил, на что был готов, лишь бы она снова посмотрела с робостью, словно боится, но очень хочет довериться именно ему. То, что Литенкетте грелся в лучах того же солнца, тянуло из Лионеля жилы, как на дыбе. — Ваше величество, матушка, я видел вас из окна! По коридору, уводившему в сторону от Триумфального зала, бежал мальчик. Новый талигойский король. Его топоток отражался от стен, где конные гальтарцы бились с варварами в медвежьих шкурах. Перед Карлом с комичной поспешностью маршировали гвардейцы — устав предписывал им сохранять достоинство, исполняя свой долг, но попробуй тут сохрани хоть что-нибудь, когда маленький повелитель несется пулей, а за ним по пятам семенят няньки и гувернеры. — Дитя мое! — Катарина выпустила руку Литенкетте и устремилась навстречу сыну. От трогательной сцены воссоединения Лионеля отвлек вынырнувший из-за поворота Мевен. Они обменялись полупоклонами, а затем Мевен повернулся к Литенкетте. — Вы без регента, граф? — Вы были правы: он серьезно болен. Болван комендант содержал его в нечеловеческих условиях, — Литенкетте поморщился. — Сослать бы этого Колиньярового прихвостня на границу, пусть его «гуси» уму поучат!.. Да боюсь, не в коня будет корм. Так или иначе, я приказал верным людям отвезти герцога Алва домой, где о нем позаботятся лекари и слуги. Мы пока обойдемся своими силами. Мевен окинул его внимательным взглядом. — Что-то не так? — спросил Литенкетте. — Не сочтите за оскорбление, граф, но как я могу убедиться, что герцог Алва действительно добрался до своего дома живым? Литенкетте озадаченно хмыкнул, и тогда заговорил Лионель: — Меня беспокоит тот же вопрос. Четыреста лет назад на Бланш Маран закончилась эпоха Раканов. Не закончится ли правление Олларов на Ивонн Маран? Карл еще очень мал, а дети, как известно, мрут от любого чиха. И — что за невиданная удача — следующего претендента на престол замучили в Багерлее те, чьих оправданий точно никто не послушает. Держу пари, ваш отец и старший брат высоко оценили бы эту комбинацию. Литенкетте покраснел, на его скулах вздулись желваки. — Моя семья никогда не рвалась к трону! Тем более — по трупам детей! Я вызвал бы вас обоих, господа, но наше положение слишком отчаянно, чтобы разбрасываться людьми. Если не верите моему слову, отправьте посыльного в резиденцию Алва — пусть там подтвердят, что я не пытался навредить герцогу. — Именно так я и поступлю, — кивнул Мевен. — Прошу прощения, граф, ни в коем случае не желал вас оскорбить. Но времена нынче смутные, и собственную тень заподозришь... Лионель промолчал, но согласно опустил веки. Уж он-то охотно скрестил бы шпаги с Литенкетте — сейчас или когда тому будет угодно. Поджав губы, Литенкетте отошел к Карлу и Катарине, поклонился и что-то сказал — наверное, попросил дозволения удалиться. Она обернулась и одарила его печальной улыбкой, от которой у Лионеля защемило в груди. Теперь Катарина — вдова, чье положение при сыне короле никто не посмеет оспорить. Старая тоска окутала сердце холодом. Прежде Катарина любила Рокэ, и неужели, когда оба свободны (фарсовый брак Рокэ с Окделлом кардинал расторгнет по первому слову), она не отдастся чувствам? На союз регента, хозяина полунезависимой провинции, и королевы-матери посмотрят сквозь пальцы. Наверное, его подспудно будут ожидать: красивая пара, пусть уже не юны; оба натерпелись от Колиньяров — разумеется, от Фердинанда, но после смерти тот станет непогрешим. Да ведь оно и хорошо, когда влиятельные особы живут в мире и полном согласии, когда действуют сообща, вместе, а куда уж «совместнее», куда уж ближе, чем править державой из брачной постели. Вдовая герцогиня Алва однажды стала королевой Оллар, через четыреста лет случится обратная метаморфоза. Она не уронит себя, он получит плодовитую жену, которая еще способна рожать. Карл приобретет нового отца, может быть, даже лучше прежнего. Только Лионелю, грустному паяцу, не найдется роли в этой пьесе. И Литенкетте уберется на свой север ни с чем. — Ангелика, я прошу вас созвать всех моих дам, кто остался в столице. С утра они должны приступить к прежним обязанностям, — приказала Катарина, когда няньки увели сонного Карла. — Всех... кроме супруги кансилльера. — Да, ваше величество, — герцогиня Придд присела в реверансе и удалилась. Лионель припомнил, что рассказывала тетка Рафиано об аресте Катарины: как Берхайм, Мевен и Кракл вламывались в фрейлинские спальни, совали носы в бумаги и грубили, будто дикари без капли манер. Не за выходки Кракла ли наказана красавица Людовина? А может, она оклеветала королеву на допросе? Пожалуй, когда твой муж нечаянно-негаданно занимает одну из высших должностей, споешь любую песенку — были бы ноты, а Колиньяр умел их сочинять мастерски. — Розалин, поторопите слуг, которые готовят мои покои. Баронесса Дрюс-Карлион напоследок обернулась и неодобрительно покачала головой, будто боялась оставлять их наедине. Катарина смотрела ей вслед — точно подталкивала в спину. — Вы желали говорить со мной, граф? — спросила она сухо. Как видно, пора «милого Ли» канула в прошлое. — Возможно, ваше величество захочет помолиться за усопшего супруга или присоединится к бдящим над гробом? Я сопровожу вас в капеллу. — Да... да... — Катарина поморщилась как от зубной боли, но быстро овладела собой. — Благодарю вас, граф. Разумеется, пойдемте. Настенные росписи перетекали одна в другую. Рассветные яблони уступали место пившим из ручья лошадям, а те — охотнику, который подсматривал за танцем змеедевы. Лионель видел их тысячу раз, и сейчас взгляд скользил мимо, лишь выхватывая из полумрака цветные пятна, а остальное дорисовывала память. Рука Катарины покоилась на его локте — узкая, легкая, подрагивавшая, будто на мундир села птичка. Ей холодно? Или она действительно ослабела в тюрьме и едва держится на ногах? Лионель покосился на Катарину. Бледна. Но она никогда не излучала здоровье. У глаз — голубоватые тени. Нет, просто устала. Сквозь окна Лионель слышал, как командует на площади Мевен. Шуршали юбки Катарины, потрескивали фитили свечей, торопилась с поручением камеристка по черной лестнице. Чем ближе они подходили к часовне, тем тише становилось в коридорах. Дворец еще гудел, но покойника окружало почтительное безмолвие. — Катари, — Лионель свернул к нише, рядом с которой, как он знал, не было потайных ходов, откуда их могли бы подслушать. Она посмотрела на него с обреченностью, будто подозревала, что он хочет сказать, и заранее переживала тягостные минуты. Лионель приподнял уголки губ. Им обоим придется потерпеть — молча отступать в тень, как отыгравшая свое марионетка, он не собирался. Катарина приблизилась, но весь ее вид говорил о том, что она ждет только повода к бегству. — Катари, — он смаковал ее имя, как «Вдовью слезу» с лоз Савиньяка. — Я знаю, кто твой настоящий отец, Катари. Она крупно вздрогнула. — Я догадываюсь, из-за чего умер Пьер-Луи Ариго. Почему его старший сын Жермон сослан в Торку. Не бойся, Катари, у меня нет никаких компрометирующих тебя документов: дневники твоей матери погибли, когда сгорел дом Штанцлера, а этого жалкого менторишку, Горацио Капотту, я пристрелил еще летом, потому что счел его дурным хранителем для секрета, который мог погубить тебя. — Что?.. — севшим голосом начала она. — Клянусь своей кровью, что никогда не воспользуюсь полученными сведениями тебе во вред, — продолжал Лионель. — Только будь со мной настоящей. Я знаю все о тебе, помню, кем был твой дядя, и принимаю тебя — потому что люблю. Любил все годы с нашей помолвки. Я предлагаю тебе свой браслет, Катари. Пусть мы поженимся тайно, пусть — через год, два, три, когда истечет время траура, и ты сочтешь допустимым объявить о новом замужестве перед Высоким Советом. Я согласен ждать, сколько пожелаешь, но ответь сейчас: «да» или «нет». Лицо Катарины посуровело. — Вы, должно быть, совсем лишились ума, граф, если говорите мне подобное на пороге молельни, где лежит тело моего мужа? Он молчал. Молчала и она, словно бы ожидая ответа, но он видел — Катарина распаляет в себе гнев. Вот ее небесно-голубые глаза сощурились, вот сдвинулись светлые брови. — Вы забываетесь. Я королева! И никогда не опорочу свою честь, связав судьбу с человеком настолько ниже меня. Ее глаза вспыхнули презрением, губы скривились, а потом она отвела взгляд и произнесла уже спокойнее: — Одно из двух — либо вас ввели в заблуждение мои враги, либо вы помешались. Моя мать не вела дневников, а я не знакома с ментором Капоттой. Ступайте домой, граф, и впредь не досаждайте мне своими горячечными фантазиями об отцах, дядьях и сосланных в Торку братьях. Несколько мгновений она смотрела на него в упор. Шелестнули юбки — Катарина развернулась на каблуках и с безукоризненно прямой спиной направилась в часовню. — Как угодно, ваше величество, — произнес Лионель и поклонился пустоте.