Забытый эдикт

Лионель не запомнил, как добрался до площади Оленя: конская шея, шляпы гвардейцев, звезды на черном небе и снежная дорога воспринимались картинками без смысла, без связи с действительностью. У пустой чаши фонтана крутился патруль. Стражники поприветствовали его, но ответа не услышали. «Пьяный, наверное», — предположил один, второй буркнул, что и сам охотно пропустил бы стаканчик, угораздило же короля дать дуба в этакую ночь. Тело Лионеля стало неповоротливым, тяжелым. Казалось, стоит шевельнуться, внутри что-то надломится, захрустит, как изморозь под сапогом, и он рассыплется белой крошкой. Лицо онемело от холода. Растереть бы его, чтобы ощутить живое прикосновение — пусть даже свое собственное, — но Лионель медлил. Только часто-часто дышал, и сердце в груди заходилось, разнося кровь по выстывшим жилам. Он понял, что давно остановился перед воротами и до сих пор не постучал, лишь когда Грато зафыркал и наклонил голову, озадаченно глядя на створки, которые не спешили перед ним распахнуться. Он едва добудился привратника, но это не злило. Все обыкновенные чувства — раздражение, тревога о будущем, ревность к щенку Литенкетте — разом сделались ему чужды. Лионеля будто окунули в полынью, а после выставили просохнуть на зимнем ветру, да так и покинули. Он сидел у камина, пил мелкими глотками глинтвейн, но лишь обжигал язык — не пьянел и не согревался. Смотрел на шпалеру с вышитым золотой нитью оленем, не в силах сомкнуть глаза. Силуэт зверя вспыхивал, когда пламя облизывало витую решетку, тускнел, выцветал в желтого призрака с ярким треугольником копыта, вновь разгорался и вновь угасал. На коленях Лионеля лежал пистолет. Заряженный? Не заряженный? Ему было безразлично. Он поглаживал вороненое дуло, инкрустированную слоновой костью рукоять, и на душе делалось спокойнее. Как скупца умиротворяет вид ключа, что отпирает сокровищницу с несметными богатствами, так Лионеля умиротворял вид этого орудия смерти — его ключа в полное равнодушие, холод и небытие. У него двое братьев, в случае чего, они и продолжат род. Фамилия Савиньяк не прервется. Путы долга не удерживают его на этом свете. Пальцы оттянули курок — щелчок, сопротивление пружины, простая и понятная реакция механизма, который повинуется ему беспрекословно. Лионель спустил курок, взвел и спустил опять, и опять, и опять, как умалишенный, а перед глазами стояла Катарина — она разворачивалась, взметнув полы собольего плаща, и уходила прочь. ...Рассвет застиг Лионеля там же, с тем же пистолетом на коленях и пустым бокалом у ножки кресла. Снаружи стало шумно. Со всех церквей в округе забили в набат, через площадь пронеслись всадники, они кричали, но слов было не разобрать. Город пробуждался от страшной вести, а он, Лионель, несмотря ни на что, продолжал жить и дышать. — Вы не спите, ваше сиятельство? — в кабинет, коротко постучав, заглянул управляющий Шарль Кортен. Лионель вскинул голову. Глаза пекло после бессонной ночи. — Внизу гонец от господина коменданта, — продолжил Кортен. — Примете его? — Зови, — разомкнул губы Лионель, и Кортен мгновенно убрался. Неужели претендент пошел в атаку, воспользовавшись тем, что в Талиге наступило безвластие? Умно-умно... Но кто бы мог подумать, что девчонка Маран с ним заодно. Хотя, если вспомнить, кто выхлопотал для Люра Резервную армию, догадка уже не кажется столь невероятной. Лионель вяло удивился тому, что способен рассуждать как прежде, и потер виски. — Господин генерал! — выпалил с порога прыщавый солдатик, которому слишком большой шлем сползал на лоб. — В городе бунт, господин генерал! Беднота узнала о смерти его величества и не желает видеть регентом герцога Алва! — Что, — Лионель едва понимал смысл сказанного. — Кем они себя возомнили. — Так точно, господин генерал, возомнили! — солдатик вытянулся во фрунт. — Они ведь голодают из-за того, что кэналлийцы задерживают обозы с хлебом! А когда их герцог приберет к рукам маленького короля и Талиг, житья, мол, и вовсе не станет! Придет кэналлийская тирания! — Какие обозы с хлебом, — пробормотал Лионель. — Кто может верить в этот бред. — Так точно, господин генерал, верят! — щелкнул каблуками солдатик. — Господин комендант просит вашей помощи, чтобы разогнать бунтовщиков по домам! Кто подрывает порядок, пока у наших ворот Агарисец, тот является вражеским пособником, и его должно покарать, как всякого захватчика и дезертира! Лионель поднялся, натянул на кисти белые перчатки, расправил полы мундира. Холод из груди ушел, и его окутала безмятежность — такого он не испытывал, даже держа в руках свою смерть. — Я готов. Веди к коменданту. Правление Карла Четвертого и впрямь начиналось скверно. Небо на востоке налилось красным, но, выехав к Данару, где обзор не заслоняли особняки и каменные ограды, Лионель разглядел, что Нижний город горит. К облакам тянулись черные дымные столбы, по набережной с той стороны метались темные фигурки, отчаливали лодки, куда прыгали люди с пожитками. Ветер принес запах гари, звон набата не унимался. По мосту Упрямцев промаршировала гарнизонная рота, которую возглавлял теньент на игреневой лошади, — значит, Килеан-ур-Ломбах уже отправил кого-то разгонять беспорядки... Лионель поежился от зуда между лопаток. Чужой взгляд буравил ему спину. Убийца прикидывает, справится ли с одиноким всадником? Мародер проклинает соглядатая? Лионель обернулся, но оказалось, что за ним через зарешеченное окошечко наблюдал безусый мальчишка. Он, как и все в Олларии, боялся того, что сулит новый день. У казарм на Арсенальной площади Лионель застал кардинала и коменданта. Мрачные, помятые, оба сидели верхом на вороных жеребцах, которые зло прижимали уши и косились друг на друга, чуя настрой всадников. — Разве вы не должны служить заупокойную над телом нашего бедного короля? — осведомился Килеан. — Чезаре Марикьяре говорил, что заботу о живых должно предпочитать поминовению мертвых, — отозвался Берхайм. — За это высказывание наши агарисские братья не раз клеймили его еретиком... Так или иначе, в дворцовой капелле остался его преосвященство Авнир, а я приехал предложить вам свою помощь во вразумлении добрых олларианцев. Лионель прислушался к себе: не перехватит ли дыхание, не кольнет ли в груди? Но внутри все будто онемело. Он точно спал и видел донельзя правдивый сон. Килеан смерил Берхайма неприязненным взглядом. — А что, есть у вас солдаты, ваше высокопреосвященство? И сколько же их? — Господин комендант, не смотрите на меня волком. По-вашему, я виноват в том, что рвань ополоумела и восстала, потому что мой «Вестник Олларии» натравливал их на кэналлийцев? Но давайте не будем забывать, по чьему приказу я печатал свои листки. — Да как у вас только хватает совести оправдывать себя? У вас, святого отца? — Вот видите. Обвинять нашего покойного повелителя язык не поворачивается. А заслужил ли хулу я, жалкий исполнитель его воли? Килеан презрительно раздул ноздри. — Не время выяснять, кто высек искру, нужно тушить пожар, — продолжил Берхайм. — Я приказал коадъютору собирать церковный ход у собора Святого Франциска, чтобы вознести молитвы за его величество Карла — да будет царствование его долгим и благодатным. — Какой еще, к тварям, ход?! — Килеан привстал в стременах, и его конь переступил с ноги на ногу. — Немедленно разогнать весь сброд по домам! — Они уже на улицах, — ответил Берхайм проникновенно. — Пусть лучше молятся, чем бьют, насилуют и жгут. Раньше Лионель оборвал бы чужую перебранку — в конце концов, разве его вызвали для того, чтобы ее слушать? — но теперь напрасная трата времени его не раздражала. В нем зародилась пустота, полное равнодушие. Течение мыслей замедлилось, почти остановилось, как промерзшая до дна река. Но все-таки то, что на него не обращали внимания, было неправильным. Лионель тронул пятками бока Грато и подъехал ближе. — Доброе утро, ваше высокопреосвященство, господин комендант. Мне передали, что требуется моя помощь. — Верно, — Килеан с облегчением отвернулся от Берхайма. — Благодарю, что откликнулись, генерал. — Каково положение дел? — В Нижнем городе громят дома и трактиры. Горит Рыбный рынок. Я отправил туда полковника Морена и полковника Ансела с подчиненными, — Килеан отщелкнул крышку часов на толстой золотой цепочке, — ровно час назад. Вестей от них пока нет, но, полагаю, два гарнизонных полка как-нибудь справятся с висельниками. Граф Литенкетте вызвался командовать цеховым ополчением — они перегородят мосты, чтобы волнения не перекинулись дальше. — Что же вы поручите мне? — Возьмите своих разведчиков, кто свободен от рейдов, и очистите Складскую площадь, генерал. Туда прорвались мародеры, и стража не может обуздать их. Лионель склонил голову, принимая приказ. В квадратном дворике за воротами ему на глаза попался знакомый адъютант, он и затрубил сбор. Складская площадь располагалась рядом с портом, у южных предместий, далеко за границами «монастырского кольца» и аристократических кварталов. Отряд Лионеля несся по вымершим улицам. Все ворота на их пути были заперты, все ставни — плотно закрыты, но липкий страх людей, не знавших, штурмуют Олларию или нет, витал в воздухе. Солнце еще не поднялось над крышами, и лошади месили копытами тьму. Цокот подков отражался от глухих стен и сливался в рев, от которого, казалось, дрожала земля. Он заполнял пустоту внутри Лионеля удар за ударом — бронзовыми языками о бока колоколов, железом о камень, о ледяную грязь, чтобы крошилось и трескалось; будто он сам бил, и бил, и врезался, и впивался, вымещал на бездушных булыжниках загнанную поглубже боль, и дрожали от удовлетворения мышцы. Донельзя правдивый сон продолжался. Вдали рявкнула пушка. Похоже, где-то не справились с испуганной толпой. Первых мародеров они встретили в проезде Ткачей. Четверо здоровяков волокли богато украшенную кровать с зарубками на изголовье — очевидно, дерево пытались расколоть, ища тайники. На месте подушек громоздились тюки шелка и золотой парчи. Может, кто-то здесь и боялся «кэналлийской тирании», но страх не мешал ему брать, что приглянется. Всадник слева от Лионеля пальнул, и ближний грабитель свалился рядом с перекосившимся ложем. Товарищи убитого бросились врассыпную, но им не дали уйти — дурных стрелков в разведке не держали. — Проверим, — Лионель указал туда, где начиналась Златошвейная улица. — Вряд ли эти мародеры действовали в одиночку. Стрелять в любого, кто будет что-то тащить. Угловую лавку разгромили: болталась сорванная с петель дверь, на пороге лежали две женщины — немолодая и совсем девчонка (они походили на кэналлиек в той же мере, что дойная корова — на породистого линарца). В кровь упал отрез кружева, на него наступили, остался грязный след... Внутри метнулась тень, напоминавшая крысу, хотя это, без сомнения, был человек с мешком за спиной. Лионель разрядил в него пистолет, и мародер рухнул на пол. — Трое — проверить, не было ли у вора подельников, — он бросил оружие адъютанту. По команде люди спешились, а Лионель уже вел отряд дальше — мимо разоренных домов, откуда выбегали старики и женщины в слезах. Они падали на колени, простирали руки к тем, кого считали защитниками. Пустота внутри Лионеля ширилась, ликовала, насыщаясь исподволь стравленной яростью; он знал, что должен ужасаться, соболезновать жертвам, но при виде чужих страданий не ощущал ничего. Вперед, вперед, туда, где обнаружатся новые мародеры. Грато переступил через собаку, которая до последнего вздоха обороняла имущество хозяина, затряс мордой от ржавой вони. Кто-то заорал, свистнул особым свистом, предупреждая свою шайку. Из верхнего окна полетел горшок с камнями — он грохнулся о мостовую, будто пушечное ядро, в стороны сыпанули осколки и щебень. Грато испуганно заржал. Лионель крепче перехватил узду, не позволяя ему встать на дыбы. — Привести злоумышленника. Вдоль стены скользнул кто-то верткий и быстрый. В него выстрелили, но неудачно. Тень бросилась через дорогу. Вторая пуля из пистолета Лионеля тоже попала в цель — человек упал... Человек... Оборванец, который напихал за пазуху мотки золотых нитей. С чердака сняли старуху в одной ночной сорочке. Должно быть, в молодости она была вышивальщицей, а теперь утратила остроту зрения и впала в детство — из ее рта сыпалась брань напополам с молитвой. Швырнуть горшок могла лишь она. Лионель выстрелил раньше, чем понял, что не следует карать сумасшедшую. Он выхватил боевую шпагу и пришпорил Грато. Разведчики двинулись вперед, убивая мародеров и тесня мечущихся людей вглубь улицы. Их гнали как стадо на бойню, покрикивали, волоком вытаскивали из чужих спален и погребов. Лошадиные копыта топтали дубинки и кастеты. А в тупике, у здания, чей фасад украшала каменная плита с гербом цеха — галкой на веретене, — Лионель поднял и резко опустил руку, после чего залп из кавалеристских пистолей скосил бандитов, как жнец — спелые колоски. Женщина в алой шали взвыла: «Жанно!», закричали забившиеся в щель между домов дети. Лионель уже привычно бросил разряженный пистолет адъютанту. Что за беда, если в толпе затесались с пяток добропорядочных ткачей... До Складской площади они добрались, когда спасать товары было уже поздно. Мародеры выломали калитку торговой канцелярии, вытащили на площадь все гроссбухи, конторки, архивные записи, табуреты писцов и развели огромный костер. Ветер разнес искры по крышам складов. В ясное зимнее небо устремился дым от выделанных кож, фарфора и зеркал, тонкого сукна, меловой бумаги, мешков пряностей и шадди. Пламя лизало стены, раскаленные кирпичи светились изнутри красным. Текли смола и деготь, будто черные реки, а на их поверхности плясали рыжие огоньки. На полхорны пахло вскипяченным вином. Что-то трещало, взрывалось, смердело, летела копоть, от пепла ветер посерел, воздух дрожал, снег и лед таяли, обнажая жирную грязь. Было жарко, будто в Закате, где отбывают наказание последние грешники. Лионель заметил в огне чудом уцелевший сапог. Здесь уже никого нет, никого живого. Нужно проверить соседние улицы, вдруг мародеры обнаружатся там — конечно обнаружатся, этих тварей в Олларии еще много! Он повернулся к адъютанту, и тот с надеждой спросил: — Передать, чтобы выстраивались в цепь носить воду из Данара, мой генерал? Лионель натурально онемел. Какая вода? Какой Данар? Он хотел было прикрикнуть на идиота (как бишь его зовут?..), но адъютант смотрел со святой убежденностью, что иного приказа из уст Лионеля прозвучать просто не может, и он проглотил вертевшуюся на языке грубость. — Мой генерал? — Да, передайте, — прохрипел Лионель. Его рот пересох, в горле першило от пепла. Лоб и виски сдавливал стальной обруч, разжать который было вне человеческих сил. Лионель слышал, как позади гомонят солдаты, распределяя очередность в цепи и разыскивая сносные емкости, а пустота внутри молчала, становилась ничем. Он поманил к себе адъютанта, и тот с готовностью приблизился. — Пусть поливают соседей. Этим уже не помочь. — Адъютант закивал, и Лионель с нажимом продолжил: — И отправьте кого-нибудь за порохом. Здесь строятся стена к стене... Возможно, нам придется взрывать дома, чтобы огонь не выжег все южные предместья. Тирада лишила Лионеля последних сил, и он обмяк в седле, сгорбился, почти зарывшись лицом в гриву Грато. Он не понимал, что с ним происходит. Скверно ему или хорошо. Потер глаза, чтобы прийти в чувство, — и замер, вдруг рассмотрев, что его белые перчатки от пороховой гари стали черны.