Забытый эдикт

Пробуждение было самым приятным на памяти Дика. Отголоски сна омывали его разум, как омывал ступни теплый источник на дне озера у надорского замка, когда они с Айри плавали в нем наперегонки; по телу разлилась нега, а с души ушла тяжесть. Все уже позади. Больше не нужно вскакивать до рассвета, ополаскивать лицо ледяной водой и гнать Сону по заснеженным тропкам к столице. Больше не нужно бояться королевских ищеек и тревожиться, жив ли Рокэ. Дик оторвал голову от подушки. Вчерашнее вызволение ему не пригрезилось — Рокэ лежал рядом, его грудь мерно поднималась и опускалась, хоть к дыханию и примешивались тихие хрипы. Ровно билось сердце под рукой Дика. Сквозь бархатный полог едва проникал свет, и было не разглядеть, по-прежнему ли на впалых щеках горит лихорадочный румянец, а губы запеклись от жажды. Дик повел ладонью под одеялом, по мягкому льну ночной сорочки, еще раз убеждаясь: Рокэ настоящий, с ним, а кожа под тканью уже не пылает огнем. Тот вздохнул глубоко, шумно. Дик спохватился и отодвинулся, чтобы не разбудить. Живот свело в голодном спазме, другие потребности тоже напомнили о себе, да и сменить платье не помешало бы. Ничего страшного не случится, если он на время поручит Рокэ заботам слуг. Рассудив так, Дик выбрался из кровати, оделся и на цыпочках пересек анфиладу. — На улицах волнения, дор, — рассказывал Энрике, пока Дик намазывал маслом булочку, а рядом исходил паром шиповниковый отвар. — Капитан гвардии прислал две роты своих лучших людей, чтобы охранять соберано. И караулы во дворце, где маленький король, поговаривают, тоже усилены. Вот, значит, почему трезвонят колокола. Проклятый Оллар и после смерти продолжает пить кровь своих подданных. — Но чем возмущены горожане? Я полагал, избавление от короля станет для них праздником. Это ведь из-за него случился голод и бунты. Энрике смерил Дика задумчивым взглядом. — Да кто их поймет. Вы не беспокойтесь, дор, погорланят и угомонятся. И действительно. Болваны, которые скорбели по раздутой жабе по имени Фердинанд, могли хоть лопнуть — тот все равно не восстанет из гроба. После завтрака они направились в комнаты Дика. Потянув за шнур, Энрике раздернул портьеры, и в гардеробную хлынуло солнце. Заплясали на свету золотые пылинки, ветерок сорвал у сухой розы багряный лепесток и уронил на ларец с безделушками (перстень, который достался Бесс Мартин, Дик взял именно оттуда). Энрике осмотрел мутное зеркало, паутину в углу, потускневшие канделябры; тронул шляпный короб и зацокал языком, когда на пальце обнаружился серый след. Но Дику было безразлично, сколько раз прибирались в его покоях. Прокряхтев «Лентяи, ну, хоть моль не развели», Энрике подтолкнул к нему первый сундук. Спустя четверть часа Дик стоял в тех же тряпках. Вокруг сгрудились сундуки, будто морские твари, которые высунули морды из воды и раззявили пасти, ожидая кормежки. На крышках с бронзовой окантовкой повисли рубашки, камзолы, штаны — и все это, сшитое весной, было ему безнадежно мало. — Не думаю, что сейчас разумно разъезжать по портным, — Дик скрестил руки. — А мои седельные сумки в резиденции Ноймариненов, но и там не осталось ничего чистого... — Погодите, дор. Энрике исчез, а вернулся уже с Маурисио — полным и низкорослым, точно эту парочку скроили по одному лекалу. Они занесли в гардеробную сундук черного дерева, опустили на пол, и Маурисио удалился. — Взгляните, дор, — Энрике распахнул крышку. — Здесь наряды, какие соберано носил в юности. Найдем что-нибудь на вас, а Лусия и Паула подгонят по фигуре. — Но... Дику до сих пор было неловко распоряжаться в доме Рокэ, как в своем, где уж тут брать его вещи. Что подумает Хуан, увидев обновки? А прочие слуги? Не станут ли они тайком посмеиваться: поглядите, мол, сначала эта приживалка влезла в постель к соберано, а теперь крадет у него, больного, одежду. Дик с силой зажмурился. Решил ведь, что на досужую болтовню ему плевать. И почему на ум вечно приходят гадости? — Соберано не станет возражать, — сказал Энрике, будто знал, какие сомнения его гложут. Дик против воли улыбнулся. Рокэ правда позволил бы ему взять что угодно — он чувствовал это так же верно, как тепло от проникшего в окно солнечного луча. В камизе из голубого шелка и шерстяных штанах Дик сам себя не узнавал. Зеркало протерли от пыли, и он изучал отражение в сумрачной глубине: с бледным лицом, подчерненными волосами, высокого, но словно бы не твердо стоявшего на ногах. Разгладил вышитых воронов — представляя, что это Рокэ водит ладонями по его плечам, и синие глаза довольно щурятся, оттого что Дик носит знаки своей ему принадлежности; а может быть, наоборот — это он притрагивается к Рокэ, сам, первый, не стыдится выказать желание, и Рокэ поощряет его улыбкой. По спине побежали мурашки, и Дик уронил руки, чтобы не будоражить фантазию. Они с Энрике отобрали лишь необходимое, а потом Дик поспешил в правое крыло, где располагались герцогские покои. И так слишком задержался. Но выяснилось, он отсутствовал ровно столько времени, сколько отняли процедуры: из спальни навстречу ему вышли Хуан и морисский лекарь. — Он очнулся? — выпалил Дик. — Пока нет, дор, — тихо ответил Хуан. — Но Веррилах-эшенди считает, что скоро очнется. Жар отступает. Соберано слышал, что мы ему говорили, и понимал, что мы с ним делали. Он еще слаб, но это ненадолго. — Хвала Создателю. Мимо поспешил Маурисио с пустой чашей из-под бульона. Лекарь что-то буркнул, Хуан принялся пространно отвечать, и Дик сбежал от их препирательств. При свете дня стало очевидно, что болезнь добавила Рокэ лет. Его подбородок и скулы заострились, нос будто обточили, и он стал еще тоньше. Выделились брови — два росчерка тушью, загнутые так, словно их хозяин пребывает в самом желчном расположении духа и готов изводить визитеров насмешками. Зато к губам прилила кровь, они пунцовели, как свежая рана. Наверное, из-за горячего питья... Захотелось прикоснуться к ним — легко, невесомо, чтобы Рокэ и не почувствовал, — но Дик устыдился. Пусть лучше спит. Он оглядел спальню. За каминной решеткой пылал огонь, подкармливать его дровами не понадобится еще долго. На столике у кровати выстроились склянки с тинктурами. Вчерашнюю сосновую веточку уложили поверх блюда желтобоких яблок, место лимонада в кувшине занял ромашковый отвар, рядом в пиалу горкой насыпали вываренные в меду орехи. Дик устроился среди подушек, но полог не задернул — так он точно заметит, если Рокэ откроет глаза. Ему сменили сорочку, заново перевязали запястья и шею, а еще, похоже, обтерли тело полотенцем, смоченным в целебной эссенции, потому что горький аромат трав сделался насыщеннее. Смешавшись с естественным запахом Рокэ, он напоминал о Варасте, бескрайних степях и росе, а не об аптекарской лавке. Дик повторил про себя «Плясунью-монахиню» и «Пасынков Талига», когда его посетила простая, но обескураживающая мысль. Хуана совершенно не заинтересовало, во что он одет. Как наверняка и всех остальных, кто повстречал его в коридорах. На монологе Генриха из «Утеса Чести» Рокэ вздрогнул и застонал. Его лоб сморщился, веки собрались складками, а рот искривила боль. Дик оборвал строку и привстал на коленях. — Г-герцог Алва? — в горле вдруг пересохло. Тот долго не отзывался. Дик решил, что он еще погружен в забытье, когда раздался ворчливый, осипший до полной неузнаваемости голос: — Не припомню, чтобы я приглашал тюремщиков в свою постель. И вряд ли меня принудили к этому пыткой. «Что? Что?! — мысленно закричал Дик. — Он меня не узнает!». В сознании пронеслись все байки надорца Доулинга, который за кружечкой сидра любил порассказать о своем кузене-дурачке (а лишился ума и памяти тот как раз после тяжелой лихорадки!). Теперь они совершенно не забавляли Дика. А если Рокэ?.. — Я не тюремщик. Вы не помните меня, герцог? — спросил он сдавленно. Рокэ на миг разомкнул веки и сразу зажмурился, будто свет причинял ему боль. Дик заметил на белках его глаз лопнувшие сосуды. Отчего такое бывает? От каких пыток? Неужели он перенес что-то ужасное, что Дик и вообразить не способен, и из-за этого... потерял рассудок? — Ричард. Я не мог даже предположить, что ты будешь здесь. Облегчение было столь велико, что Дик, смеясь, почти упал на Рокэ. Лишь в последний миг выставил локти, и они утонули в перине по сторонам от его укутанных одеялом плеч. Хотелось ткнуться в теплую щеку, потереться носом, боднуть, как зверь, который не знает иных способов выразить свою радость, но Рокэ повернул голову, и их губы встретились. Все потеряло смысл. Дик ощущал на языке горечь лекарств, нежный жар его рта и старался быть таким же осторожным, как Рокэ в их первый поцелуй на ступенях крыльца, хотя для этого требовалась железная выдержка, видит Создатель. Сердце оглушительно заколотилось в ушах, кровь билась под горлом и даже в кончиках пальцев. Руки дрожали, подгибались, будто подначивали навалиться на Рокэ всем весом. Дик отстранился — и судорожно глотнул воздуха, потер ладонями лицо, словно только что вынырнул из воды. — Как вы себя чувствуете? Вам что-то нужно? Что-то болит? — затараторил он, когда снова смог говорить. — Мне мерещишься ты, а не Леворукий, — Рокэ снова бросил на него быстрый взгляд и зажмурился. — По-моему, все прекрасно. — Я вам не мерещусь, — кажется, улыбаться шире было попросту невозможно. — Да? И как же я очутился у себя дома, объясни? — Фердинанд Оллар убит. Вы свободны. — Надеюсь, это не твоя заслуга? — тон Рокэ стал требовательным. Дик вспыхнул до корней волос. — Не моя. — Я очень рад. Голос Рокэ затих, лицо разгладилось, как у спящего. Похоже, разговор полностью изнурил его. Напоследок он прошептал: — Тебя ведь не схватили?.. Ничего тебе не сделали?.. — Нет, — поспешил успокоить Дик. Рокэ приподнял уголки губ в знак того, что услышал. Счастье распирало Дика. Он завопил бы, запрыгал и закружился по комнате, а может, выбежал бы из дома, бросился во дворе в самый высокий сугроб и покатался бы в снегу — хотя никогда в своей жизни не проявлял чувства так бурно. Он сгреб бы Рокэ в кокон из одеял и накинулся с поцелуями, но позволил себе только коснуться губами его горячей ладони. Рокэ сквозь сон погладил его лоб , а потом рука обмякла, расслабилась. Второй раз он очнулся уже поздним вечером. Дик заранее заслонил огонь ширмой, и в затопившем спальню полумраке Рокэ смог открыть глаза. Он хотел повернуть голову, но замер на середине движения, словно его что-то остановило. «Боль, — догадался Дик. — Наверное, раны на шее заболели, стоило их потревожить». — Хотите пить, герцог? — Да, — голос Рокэ походил на шорох камней. Дик поднялся, налил теплого отвара. Он собирался подложить Рокэ под спину подушку, а после напоить, но тот привстал, опершись на локоть, и взял чашку со столика уверенно, как здоровый, полный сил человек. Будь он вправду здоров, не пролил бы и капли. Увы, раны от кандалов воспалились, кожа вокруг них припухла, а его пальцы, похоже, утратили привычную ловкость. Чашка выскользнула из них и грохнулась на вощеный паркет. Отвар растекся темной лужей. Глаза Рокэ удивленно распахнулись, будто собственное тело предало его, когда он меньше всего этого ожидал; согнул и разогнул пальцы, убеждаясь, что они по-прежнему ему подчиняются. — Я налью новый, — Дик поискал взглядом чистую посудину. — Не нужно, — отрезал Рокэ. Дик оцепенел — столько холода было в последних словах. Казалось, их произнес не Рокэ. Или Рокэ из прошлого — первых дней в этом доме, когда они избегали друг друга. Дик даже оглядел спальню, ища, не притаился ли в углу зловредный чужак, который беспардонно встрял в разговор. Разумеется, никого не обнаружил. Рокэ откинулся на подушки, прикрыл глаза: губы плотно сжаты, плечи напряжены, а по белой повязке на руке, что подвела его, медленно расплывается багряное пятно. — Вам неприятно, что с вами — я? — спросил Дик, весь съежившись от возможного «Да». — Мне уйти? Позвать кого-нибудь другого? Взгляд Рокэ вонзился в него, точно гарпун, пригвоздил к месту. Застывшее лицо немного оттаяло. — Мгновения, когда ты рядом и не смотришь на меня сычом, редки и драгоценны, как алые ройи. Я не откажусь от них по доброй воле. Дик перевел дух. — Я что-то сделал не так? — Даже если бы сделал, я не обратил бы на это внимания. — Тогда позвольте мне вам помочь. — Не нужно, — уже мягче, но по-прежнему непреклонно ответил Рокэ. — Почему?! Рокэ раздраженно свел брови. — Я не хочу. — Но ведь только что хотели? — Дик шагнул к кровати. — Когда я порезался во дворце своим же кинжалом, вы перевязали мне руку. Когда Манрик проткнул мне плечо на дуэли, вы промыли мою рану. Почему я не могу помочь вам тем, что умею? — Представь себя на моем месте, — глухо отозвался Рокэ. — Позволил бы ты мне ухаживать за собой, слабым, как новорожденный котенок? — У вас жар, здесь нет ничего постыдного. — Позволил бы? — Да, — под недоверчивым взглядом Дик поправился: — Сейчас — да. Раньше я слишком боялся вас и скорее вцепился бы зубами вам в руку, чем принял бы из нее стакан воды. Но... — он растерянно хмыкнул, — вы ведь смелый человек. Я всегда считал вас смелым. Неужели вы боитесь? И кого — меня?! Рокэ утомленно прикрыл глаза, и Дику стало совестно. Нашел же время спорить. В ушах снова ожило «Позволил бы, позволил?», и он сдержал сердитый выдох. Когда после приступов удушья он был слаб, как новорожденный котенок, никто не спрашивал у него ни на что позволения, но гордость Рокэ Алвы, похоже, не вынесет, если ему просто подадут питья! Дик уставился на резной завиток с краю стола так, если бы все прочее из комнаты исчезло. Он запретил себе вспоминать приступ, который случился во дворце в ту жуткую ночь — по вине Рокэ. Смотрел в одну точку, пока глаза не заслезятся, сжимал и разжимал кулаки, и мало-помалу буря внутри унялась. В конце концов, за это Рокэ уже извинился, и сожаления прозвучали искренне. Не годится снова упрекать его. А гордость?.. Ну что же, разве Дик сам не горд? Разве не накричал он на Арно, когда тот подхватил его на руки после прыжка с изгороди? Не поссорился с рэем Коруньей, лишь заподозрив, что тот чрезмерно его опекает? Вот и Рокэ. Наверное, после тюрьмы, где с ним обращались, будто с безродным висельником, ему особенно важно отстоять хоть крупицу достоинства... — Простите, герцог, — Дик склонился к нему, погладил по укрытой одеялом груди. — Я сейчас же позову слуг. Пока над Рокэ хлопотал Маурисио, а Хуан излагал последние новости о беспорядках в городе, Дик разглядывал двор из окна в кабинете. Луна высеребрила мерзлые ветки кустов и снежные шапки деревьев, разостлала чистый ковер от крыльца до ворот. У привратницкой чернела великанская фигура рэя Коруньи. Перед ним отчитывались трое гвардейцев, только что въехавших с улицы. Интересно, были среди них те, кто конвоировал Рокэ в Багерлее? Чудно они, должно быть, себя ощущают. Может, боятся мести, хотя что взять с верного присяге солдата? Он исполнял приказ короля, теперь будет — приказы регента, таков круговорот жизни. Когда кэналлийцы удалились, Дик остановился на пороге спальни и нерешительно заглянул внутрь. Плясало пламя в нише камина, и, как вышколенные ученицы, в такт раскачивались тени на деревянных панелях. По натянутому шелку бежала тонконогая серна, а черный лев застыл в прыжке позади нее. Рокэ не двигался. Может, спал. Дик поколебался — не лучше ли уйти, если Рокэ противится его заботе? — но слуха коснулся шепот: — Ричард? Миг — и он очутился возле кровати. Нагнулся, ловя взгляд. Рокэ уже не был напряжен — растекся по перине, раскинулся, полностью довольный собой. — Ляг со мной. Если тебе это не в тягость. Подрагивавшими руками Дик развязал тесемки и вынул из петель серебряные пуговицы. Скинул одежду кучей на пол, оставив только нижнюю рубашку, и забрался в постель, где Рокэ укрыл его своим одеялом. — Ты ведь так провел прошлую ночь, я не ошибаюсь? — Да. — Хорошо, — Рокэ улыбнулся, придвинулся ближе, прижимаясь плечом к его плечу, — до того родной, что у Дика сладко замирало сердце. — Расскажи что-нибудь. — Но что? — Ну, пускай о Надоре. Я читал твое письмо и хочу знать больше. Как тебя встречали, что говорили... Все. Дик думал, что замнется и оробеет, когда наступит черед описывать свои приключения, но слова потекли из него вольным ручейком. Он рассказывал о бедной деревне среди Ренквахских болот, ярмарке и пире с магистратами в Дамродтоке, о счастливом совпадении, которое столкнуло их с Вивьен Маливейрос, молочной сестрой герцогини Мирабеллы. Рокэ поерзал, наконец устроился на подушках. Его ресницы сами собой опустились, и он быстро задремал. Дик смолк, залюбовался его умиротворенным лицом.