Забытый эдикт

На рассвете они проголодались. Дик поставил среди подушек пиалу с орехами, поблескивающими, как бусины из темного янтаря, — он набирал их серебряной ложкой, подносил ко рту Рокэ и ел сам, а потом они долго целовались, слизывая мед с губ друг друга, и внутри Дика все цепенело от нежности, нарастало тепло, будто в груди разгоралось маленькое солнце. Он смотрел на Рокэ и находил его черты все совершеннее и совершеннее. Глаза с чуть приподнятыми уголками, из-за чего взгляд делался насмешливым. Острый подбородок. Высокий лоб. Нос с горбинкой — наследие морисских предков, и белая кожа — наследие предков-талигойцев. — Вам сказали про волосы? — Дик обнял его, сцепил пальцы на колючем затылке. Рокэ зажмурился. Его рука лежала на плече Дика, и он старался без нужды не шевелить ей, но после вопроса медленно потянулся и провел ладонью по своей макушке. — Вепрь на гербе у тебя, а щетиной обзавелся я? Дик фыркнул, прижал запястье так, чтобы шеи Рокэ коснулся прохладный ободок браслета. — Все справедливо. Я ведь ношу ваших воронов. — Ты мог бы снять их, — пробормотал Рокэ, — уже давно. Я никогда не заставлял... К щекам Дика прилила кровь. Было стыдно признавать, что вещественный символ позора и подчиненного положения давно приобрел для него другой смысл, он дорожит этим символом и не желает расставаться, но Рокэ опять заснул. Дик мог просто промолчать. Через час или два окончательно рассвело, и во дворе зашумели. Скрипнули ворота, загрохотали колеса экипажей, залаял торкский волкодав. Вскоре на пороге спальни возник мрачный Хуан и знаками поманил Дика наружу. — Что стряслось? — спросил он, когда они отдалились от мирно спящего Рокэ. — Явился королевский совет, будь он неладен. Требуют соберано. К ним должен кто-то выйти. Вид у Хуана был до того злой, а паузы между фразами — до того прочувствованными, что Дик живо вообразил, как он мысленно оканчивает каждую заковыристым ругательством. — То есть я? По какому праву? — У вас всяко прав поболее, чем у меня, слуги, — Хуан дернул подбородком. Покомандовав десятком стрелков и пятью десятками гвардейцев Рокэ, Дик уяснил, сколько гонора лелеет в душе всякий кэналлийский рэй. Хуан мог вслух называть себя слугой — он безраздельно властвовал над домашней челядью. Они считали Рокэ небожителем, а Хуана — наместником божества на земле, чей авторитет непререкаем, а приказы неоспоримы. И если кто-то из Олларовых министров... этих лизоблюдов!.. ненароком оскорбил его, в самом деле отнесясь как к слуге, который принимает плащи и перчатки у благородных гостей, он совершил очень большую ошибку. — Где они? — только и спросил Дик. — В Малой гостиной, дор. Хуан склонил голову и первым двинулся к боковой лестнице, хотя Дика не требовалось провожать. Да его и не провожали. Хуан был рядом, чтобы он не ощущал себя брошенным на растерзание, понял Дик вдруг, и его губы тронула улыбка. Нельзя с разбегу кидаться в омут. Он должен хорошенько понимать, навстречу кому идет. Высшие сановники советовали королю заточить Рокэ в тюрьму, оклеветать перед простонародьем и казнить за государственную измену, подталкивали уморить Катарину Ариго — а если не советовали и не подталкивали, то молчаливо соглашались с бесчестными приказами. Служили тирану верой и правдой. Может, шесть лет назад именно они подали ему идею обвенчать двух мужчин? Подыскали закон в пыльных хрониках. Или сочинили — долго ли умеючи. Эти ызарги пользовались всеми привилегиями своего положения, но не взывали к милосердию Оллара (на злосчастном Совете Меча Дика поддерживал лишь граф Штанцлер, да покоится он с миром), попустительствовали, закрывали глаза на несправедливость, ведь гнев короля обрушился не на них. А теперь приехали донимать Рокэ и третировать его слуг. Интересно, на какой прием они рассчитывали? Дик рывком распахнул дубовые створки. Из приближенных Оллара он знал только Леопольда Манрика, но тот, по слухам, скончался в Тронко, не вынеся смерти сына. Впрочем, даже сохрани он жизнь и должность, одно имя не сделало бы погоды, и Дик все равно гадал бы, кто есть кто в этом сборище. У стола в голубом кресле восседал пышущий здоровьем кардинал — должно быть, Герберт Берхайм. А остальные? По соседству дремал блеклый, непримечательный офицер с темными мешками у глаз. Возле окна, судя по герцогской цепи с аметистами, застыл супрем Придд. Полный южанин отрешенно щелкал крышкой часов. Морской пейзаж обступили вельможа с лошадиным лицом, старик, который утирал лоб платком, и капитан королевской гвардии виконт Мевен. В довершение, по гостиной прохаживался незнакомец, разряженный пестро, как дерево урожая: на его камзоле в черно-белую клетку сияли золотые львы (кажется, такое сочетание присутствовало в гербе каких-то баронов с марагонской границы), на сафьяновых сапогах позвякивали лазуритовые пряжки, локоны пышно взбитого парика лоснились, а в перстнях изумруды спорили с рубинами. — Домоправитель передал мне, что вы желаете видеть хозяина, — сказал Дик громко. — Чем могу быть вам полезен, господа? Они все посмотрели на него: кто с интересом, кто озадаченно. Даже офицер, клевавший носом возле кардинала, нехотя разлепил веки. Барон в клетчатом камзоле воззрился на Дика как на муху в супнице. Глаза его безбожно косили. — Мы желаем видеть герцога, сударь, — сказал он высоким, хорошо поставленным голосом. Еще весной Дик сбежал бы только от его взгляда. Еще летом вспыхнул бы и растерял все слова. Но сейчас ненависть к этим подлецам крепла в нем, обращаясь стальным стержнем. — Вы его видите. Можете изложить причину, приведшую вас в мой дом. — Герцога Алва, — раздраженно уточнил клетчатый барон. — Ну что же, — голос Дика от бешенства стал ниже, — и здесь все сходится. К роду Алва я тоже принадлежу по праву. Слушаю вас внимательно, господа. Хотя, признаюсь, терпение мое уже на исходе. — Довольно балагана! — не выдержал клетчатый барон. — Не притворяйтесь, что не понимаете! — Не имею чести знать ваше имя... сударь. Но неужели вы называете балаганом то, что свершилось по воле и с благословения вашего покойного государя? Кардинал Берхайм сдавленно хохотнул. Клетчатый барон пошел пятнами, и на помощь ему от окна поспешил полный южанин. Он замахал руками, будто отгонял барона к стене, веля заткнуться, и приблизился к Дику. — Герцог Окделл, мы просим у вас прощения за взвинченность господина кансилльера. Он слишком обеспокоен судьбой своих покровителей. Я Гектор Рафиано, прежде — экстерриор, а с недавнего времени — глава секретной службы его величества. Он говорил мягко, и слова его звучали чуть теплее формул дежурной вежливости, но не казались панибратством. Дипломатическая уловка... Дик нахмурился, но от резкого ответа его удержала мысль, молнией озарившая ум. Айрис. Если она влюблена в виконта Рафле, а тот отвечает ей взаимностью, таясь от ревнивого ока Гизеллы, разумно ли портить отношения с его отцом? Может, через год виконт дозреет до того, чтобы просить руки Айрис. Придет к родителям, а те строго-настрого запретят ему связываться с девицей из рода Окделл, потому что сейчас Дик нагрубит графу Рафиано. Нет, он не станет вредить сестре. Да и Рафле очень выручил его, когда они разыгрывали дуэль в Ноймаре. Хотя бы в благодарность за это... Должно быть, граф уловил перемену на лице Дика и продолжил тем же мягким тоном: — Вы ведь знаете указ о престолонаследии, изданный еще Франциском Великим? — Да, граф, — отозвался Дик растерянно. — По нему, если династия Олларов пресечется, корону наследуют герцоги Алва. Брови Дика полезли на лоб, а рот сам собой приоткрылся. Он шагнул назад, невольно ища опору, потому что колени вдруг ослабели. Верно ли он понял графа? — Неужели вы хотите сказать, что?.. Глаза Рафиано вспыхнули холодным любопытством, будто он раскладывал чувства Дика на составляющие, которые взвешивал на весах. Выражает ли его лицо подобающий ужас? Или преступную радость? Подведя итог наблюдениям, Рафиано тонко улыбнулся. — Нет-нет, с его величеством все в порядке, герцог. Согласно тому же указу, когда малолетний король из династии Олларов не имеет кровных родичей по линии отца, регентские полномочия возлагаются на герцога Алва, если он достиг двадцати одного года и признан дееспособным. Рокэ Алва, правитель Кэналлоа и Марикьяры, отвечает названным требованиям. Мы, королевский совет его величества Карла Четвертого, явились к господину регенту, чтобы выразить ему свое почтение, засвидетельствовать верность и выслушать его приказы. Пропустите нас к нему. — Но это невозможно, — вырвалось у Дика. Проклятый Рафиано! Дик прикусил язык, но беспомощного лепета было не возвратить. Вкрадчивые речи сбили его с настроя, погасили ненависть, ставшую и внутренним стержнем, и броней. Он остался перед многоопытными интриганами тем, кем являлся по правде, — мальчишкой, которым легко вертеть. Что Рафиано блестяще продемонстрировал. Компания у морского пейзажа обменялась хмурыми взглядами, и капитан Мевен схватился за эфес шпаги, точно был готов прорываться к Рокэ с боем. Клетчатый барон (новый кансилльер Кракл) недоверчиво хмыкнул. Кардинал нахмурился. Его сосед офицер выпучил воспаленные от недосыпа глаза. Лишь супрем Придд не изменился в лице, точно был утесом, о подножие которого разбиваются волны житейских тревог. — Почему, герцог? — спросил Рафиано, взявший на себя роль переговорщика. — Он нездоров, — буркнул Дик. — Вы не могли бы поточнее сказать, что с господином регентом? — В тюрьме с ним обращались несоответственно его титулу и рангу. У него лихорадка. — Люди, допустившие это, несомненно, будут наказаны по всей строгости закона. Насколько опасна болезнь господина регента? — Я не лекарь, — Дик передернул плечами. — Скажите, как вам кажется, герцог. — Полагаю, она не угрожает его жизни. Лица министров посветлели, только супрем сохранял каменное безразличие. — В таком случае мы желаем видеть господина регента, — настаивал Рафиано. — Сейчас он спит... — Вы не могли бы прервать его сон? — Нет. Рафиано сощурился. Похоже, он не привык к прямоте, ведь дипломаты любое «да» и «нет» опутывают клубком намеков и иносказаний. — Тогда если вы, герцог, не откажете нам в гостеприимстве, мы подождем его пробуждения здесь. — Воля ваша. Когда господин регент проснется, ему сообщат о визитерах, но я не могу обещать, что он согласится говорить с вами. Рафиано снова улыбнулся. Потуги Дика изобразить ледяную вежливость наверняка казались ему щенячьей возней, милой и безобидной. — Мы будем премного благодарны вам за помощь, герцог. — Прошу располагаться. Скоро слуги принесут вино и закуски. К сожалению, я не смогу скрасить беседой часы вашего ожидания. — Я не посмел бы стеснять вас сверх меры, герцог. Не беспокойтесь, мы вполне развлечем себя сами. — Когда господин регент примет решение, вас оповестят, а теперь прошу меня простить. Дик покинул гостиную с безукоризненно прямой спиной и горящими щеками. Хуана в коридоре не было — небось уже покрикивает на подчиненных, чтобы резвее готовили встречу. Он прав, сановные пиявки просто так не уберутся. Рокэ придется предстать перед этим сборищем — и не больным узником Багерлее, а могущественным герцогом в зените власти. На середине лестницы Дик остановился, прижался лбом к холодной облицовке стены и с минуту просто дышал. Короткий разговор выпотрошил его, лишил сил, но избавил от старого страха перед Олларовыми прихвостнями. Он вообразил себя деревцем, которое уперлось ветками в стеклянную крышу теплицы и вышибло ее вон — пусть снаружи лил холодный дождь, свистел ветер; выбравшись под вольное небо, Дик распрямится, вырастет над собой, а в удобстве и безопасности будет только скрючиваться, клониться к земле, как калека. В доме закипела работа. На третьем этаже по соседству с библиотекой отперли парадную залу, где последний раз принимали гостей, похоже, еще при отце Рокэ. Горничные взялись натирать полы, мыть высокие окна, Луис залез на стремянку и менял свечи в люстре под потолком, а юный Пабло отправился за мэтром Беофом, мастерившим лучшие в Талиге парики. Дик удивился, что в гардеробной Рокэ не хранится готовый, но Хуан только пожал плечами: — Соберано Алваро и на старости лет носил пышную гриву. О его сыне вы сами можете судить, дор. Откуда же в доме взяться этим мочалкам? Мэтра, который имел выезд на зависть графу, а то и маркизу, провели через черный ход, и вскоре Рокэ обзавелся волосами гуще прежних. Дик описывал ему гостей и пересказывал, кто как себя вел, пока Маурисио перевоплотился в брадобрея. Настало время заполнять пробелы в знаниях. Дик выяснил, что сонного офицера звали Людвиг Килеан-ур-Ломбах и он служит комендантом столицы, вельможа с лошадиным лицом — это новый тессорий Люсьен-Ангирран Креденьи, а старик, утиравший лоб платком, — геренций Вильфред Гогенлоэ-цур-Адлерберг. — Боюсь, что оскорбил вашего кансилльера, — повинился Дик. — Слишком много у него спеси... — Не ты первый, не ты последний, — Рокэ жестом велел поднести зеркало. — Барон Кракл — протеже Колиньяра, и прогнозы сулят ему опалу. Возможно, он уже наслушался фальшивых соболезнований, что его звезда закатилась так быстро и так бесславно. Отсюда и спесь — не спесь. Но я бы посмотрел, что за кансилльер из него вышел. Другой кандидатуры на примете все равно нет. Удовольствовавшись своим отражением, Рокэ повернулся к Дику: — Посидишь на приеме со мной. Дик набрал воздуха, чтобы возразить: «Зачем? Да кто я такой?», но Рокэ свел брови — не раздражение, только его тень, — и спорить вдруг расхотелось. Встреча с министрами точно не будет легкой, ни к чему утомлять Рокэ перед ней. — Как скажете.