Забытый эдикт

Когда королевские советники гуськом вошли в залу, их глазам предстала картина великолепная и величественная. У стены с родовыми знаменами Рокэ сидел на престоле предков, а по сторонам от него несли стражу осанистые кэналлийцы, тлели в курильницах-журавлях благоуханные смолы. Под спину ему подложили подушки, накрыли их шкурой багряноземельского льва, ступени под ногами устлали коврами. Неподвижные руки покоились на подлокотниках черного дерева: кружево цвета слоновой кости простерлось двумя веерами, оставляя на виду лишь кончики пальцев, в крахмальной пене нет-нет и сверкала драгоценная нить. Парчовый камзол Рокэ был так густо заткан серебром, что едва гнулся и не выдавал худобы тела. К его поясу приторочили кинжал с сапфирами в рукояти, шею обнимал платок из жемчужно-серого шелка, сколотый сапфировой же булавкой, а с плеч спускались герцогская цепь и знаменитые «Звезды Кэналлоа». Рокэ, вчерашнему узнику, не доставало лишь короны — но Дик поклялся бы, что видит ее, сплетенную из солнца, над его гордым лбом. — Приветствую вас, господа, — заговорил Рокэ. — Пусть повод у нашей встречи печальный, я надеюсь, что она, как и все последующие, послужит благу Талига. Советники вразнобой поклонились. Старик Гогенлоэ-цур-Адлерберг, выпрямляясь, держался за поясницу, барон Кракл переусердствовал и по-утиному затоптался, чтобы не клюнуть носом пол. Секретари из дворцовой канцелярии , рядом с которыми устроился Дик, обмакнули перья в чернила и прилежно заскребли по бумаге. — Мы рады видеть вас, господин регент, — заговорил Рафиано. — Нижайше просим простить за то, что подняли с одра болезни. Клянусь Создателем, мы охотно дождались бы вашего полного исцеления, но дольше пренебрегать делами государства невозможно. — Делами мы обязательно займемся, — заверил его Рокэ, — но прежде соблюдем обычай. Примите от меня скромные дары, господа, — как залог мира и согласия на службе его величеству. Он взглядом указал на овальный стол, где сияли восемь (по числу кресел) кубков из цельного хрусталя. Каждый — высотой с портняжный локоть, в каждом — жемчуга по самые края. Министры забормотали, что признательны, что будут исполнять волю регента беспрекословно, с одобрительным гулом расселись, и совет начался. — Господин капитан гвардии, поведайте, как себя чувствует его величество, — распорядился Рокэ. — Мэтр Четрини, королевский медик, отзывается о его здоровье с неиссякаемым восторгом, — заговорил Мевен. Дик припомнил обстоятельства, которые свели их с лекарем, и содрогнулся от гадливости. — Наш маленький король крепок телом, высок для своего возраста и умен не по годам. — Что из этого лесть? — Ничего? — предположил Мевен. — Я не слишком разбираюсь в детях, господин регент, но его величество представляется мне весьма бойким и смышленым мальчиком. Детские хвори обходят его стороной. Разумеется, он тяжело переживает смерть отца... но кто бы не переживал на его месте? — С ним рядом есть кто-то, способный утешить и подбодрить? — Он не расстается с ее величеством, господин регент. Пока в королевских покоях работают обойщики и краснодеревщики, двор его величества расположился в северном крыле, рядом с апартаментами вдовствующей королевы. — Прелестно. Никто не позаботится о ребенке лучше матери, — Рокэ усмехнулся, точно у его слов имелся второй, оскорбительный смысл, и взглянул на кардинала, для чего потребовалось чуть повернуть голову: — Ваше высокопреосвященство, что с бренными останками нашего короля Фердинанда? Берхайм сложил перед собой дюжие кулачищи. Ройя в кардинальском перстне вспыхнула на солнце. — После того как над телом потрудились бальзамировщики, я распорядился поместить его в особый саркофаг и выставить в соборе Святого Франциска, чтобы с ним простились горожане, господин регент. — Похороны должны состояться в течение недели, — отрезал Рокэ. — Ни к чему затягивать. Мой военный опыт говорит о том, что трупы нужно зарывать вовремя, иначе жди неприятностей. Барон Кракл прикрыл рот ладонью, точно сдерживал вскрик. Как же — монаршую особу приравняли к падали! Вопиющая дерзость. Кощунство. Но кардинала ничего не смутило: — Как прикажете, господин регент. Мы с графом Манриком займемся церемонией. Когда я узнаю, сколько денег выделят из казны раздатчикам милостыни? Городская беднота сейчас особенно нуждается в подаяниях, так что не скупитесь. — Казна пуста! — огрызнулся граф Креденьи, не дожидаясь, пока вопрос переадресуют ему. — Если вы хотите достойно почтить память его величества, вам придется свезти на монетный двор свое столовое серебро! Рокэ опустил веки, выгадывая секундную передышку, и снова посмотрел на кардинала: — Деньги на милостыню найдете вы, ваше высокопреосвященство. Не меньше семисот таллов. — Закатные твари! — кардинал приподнялся, упершись кулачищами в стол, на его руках вспухли жилы. — Я не нанимался кормить дармоедов!.. — Не меньше семисот, — повысил голос Рокэ. — В конце концов, вы получили свой сан благодаря покойному. Если ноша кажется вам неподъемной, пробудите благочестие в душе господина кансилльера. Мне сдается, пара-тройка его перстней покроют львиную долю расходов — разумеется, если в Олларии еще не перевелись честные ювелиры. Кардинал присмирел, нехотя уселся в кресло. Рокэ поморщился, и Дик сверхприродным наитием угадал, что ему больше всего на свете хочется провести ладонями от переносицы к вискам, прикрыть веки. Усталость брала свое. — Господин комендант, я слышал о погромах в городе. Они прекратились? Какой ущерб причинен? Килеан-ур-Ломбах принялся перечислять сгоревшие мастерские и склады, ограбленных торговцев, пекарни, где из-за бунта замерла работа. Пожаловался на цеховых и гильдейских старшин, которые требовали то охранять их, то возместить убытки до последнего суана. Упомянул сирот и лишившихся крова бедняков. Свой доклад он завершил такими словами: — Разумеется, я велел составить перечни пострадавших, но это не поможет. Столица на грани голода. Мы с вами все равно что сидим на пороховой бочке, господа. Достаточно только искры, чтобы взлететь на воздух. — Я настоял, чтобы в приходских церквях призывали людей к миру и долготерпению, — вставил кардинал. — Одними проповедями сыт не будешь, однако же... Рокэ долго молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, а взгляд затуманился, устремился будто бы внутрь себя. Наконец он тихо произнес: — Какие меры предпринимал покойный король, чтобы справиться с голодом? Сановники вдруг заинтересовались древесным узором столешницы, чистотой собственных ногтей и отглаженностью манжет. — Господин тессорий, — позвал Рокэ. — Казна пуста! — выпалил граф Креденьи как заклятье, отгоняющее нечисть. — Хлеб брать неоткуда! Вараста разорена бириссцами, в Эпинэ резвятся повстанцы, Кольцо Эрнани почти истощено, а на севере нет излишков. Я не кудесник, господин регент, дворцу и без того уже второй месяц отпускают все под векселя! — Кто-нибудь пытался договориться с Урготом о поставках зерна в долг? Ответное молчание было слишком красноречиво. Дик незаметно потянулся, разминая затекшую спину, и скамья под ним скрипнула. — Поскольку господин экстерриор справляет новоселье в Багерлее, я прошу вас, граф Рафиано, по старой памяти взять на себя его обязанности, — продолжил Рокэ. — Нанесите визит маркизу Габайру и в самых вежливых выражениях пригласите его завтра ко мне. А пока мы торгуемся, я отпишу управляющим в Кэналлоа и спрошу, можем ли мы поделиться запасами. — Что мне позволено обещать, господин регент? — глаза Рафиано загорелись азартом. Похоже, он успел истосковаться по дипломатической службе. — Ургот давно облизывается на право водить корабли через Астраповы Врата, — подумав, сказал Рокэ. — Я готов выслушать, что предложат маркиз Габайру и его герцог в обмен на снятие запрета. Посол умен, он наверняка еще летом просчитал, к чему все идет, и обсудил с Фомой, какие ставить условия, если нам понадобится их хлеб. Не думаю, что переговоры затянутся. — Как бы его не хватил удар от таких новостей... Можете не беспокоиться, господин регент, посол встретит рассвет под вашими воротами, составляя в уме закладную на свою душу и дарственную на семь сотен урготских девственниц. Рокэ натужно улыбнулся. — Увы, я скучный человек и заинтересован только в зерне, — уголки его губ опустились, а черты посуровели. — Следующий вопрос подобало бы задать Первому маршалу, но я, гм, был лишен всех своих должностей и не владею нужными сведениями. Кто-нибудь из вас знает, как обстоят дела в Эпинэ и всерьез ли нам угрожают изменники из Резервной армии? — По моей просьбе граф Савиньяк вымуштровал разведчиков, которые не спускают глаз с дорог вокруг Марипоз, — прокашлявшись, сообщил Килеан-ур-Ломбах. — Они докладывают, что маршал Люра в середине месяца выступил на соединение с самозваным герцогом Эпинэ. Маршал Лэкдеми тогда же покинул Тронко со всей Южной армией, чтобы перехватить их на подходах к столице. Но было ли сражение и каковы его итоги, нам пока не известно, господин регент. Самозваный герцог? Да как они смеют так называть эра Робера! Неужели улыбчивый генерал, брат Арно, тоже считает его невесть кем? Над эром Робером нависла опасность? — Господин кансилльер, — продолжал Рокэ монотонно, — отыщите бумаги, относящиеся к Резервной армии. Я хочу знать, сколько человек подчиняется предателю, и чем они вооружены. Пусть ваши секретари составят короткий отчет и привезут мне домой. — Будет исполнено, господин регент, — промямлил Кракл. — Думаю, пока рано говорить о том, что эпинцы примкнут к силам Люра, — Рафиано посмотрел на Рокэ со значением. — Мой зять Тозачини написал о совете южных землевладельцев, где вы поручились за верность молодого герцога Эпинэ. — Я не отрекаюсь от своих слов, — откликнулся Рокэ. — Пока не доказано обратного, Робер Эпинэ, единственный живой внук и законный наследник Анри-Гийома, действует в интересах короны. Властью Проэмперадора я его помиловал и намерен ходатайствовать перед его величеством, чтобы это было высочайше утверждено. Прошу господина супрема озаботиться необходимыми документами. Придд склонил голову, принимая приказ. — Я верю в таланты Эмиля Савиньяка, — голос Рокэ терял силу, паузы между фразами становились дольше, — но если его разгромят, это не должно застичь нас врасплох. Господин комендант, способна ли столица отразить натиск изменников? — Не способна, — четко отрапортовал Килеан-ур-Ломбах. — Оборонительные сооружения не подновлялись с Двадцатилетней войны. Стены кое-где разрушены, о рве и пушках говорить не приходится вовсе. Боевой дух городского гарнизона высок за счет того, что я плачу им жалование, но эти солдаты не нюхали пороху. Я не знаю, как они себя покажут в бою. Мы можем полностью положиться только на полк кавалера Манрика, полк виконта Альт-Вельдера, гарнизон Фебид и ритакских драгун, которыми временно командует капитан Хундсторфер. — Господин кансилльер, господин геренций, господин капитан гвардии, подготовьте все для эвакуации его величества и двора в Ноймар. — Но если горожане проведают, что мы собираемся бежать, разразится паника, — робко возразил Гогенлоэ-цур-Адлерберг. — А если маленький король очутится в когтях Люра, разразится гражданская война, — кажется, у Рокэ иссякло терпение. — Этого нельзя допустить. Он устремил тяжелый взгляд на геренция, и тот мелко закивал. — Кроме того, потребуется вывезти архивы, бумаги тессории, судейские протоколы — словом, все то, что мы так ненавидим, но без чего государственная колесница переломится на первом же ухабе. Разрешаю вам при необходимости реквизировать телеги и лошадей у горожан. Только предоставьте им расписки, гарантирующие компенсацию за изъятое короной имущество. — Выделять ли нам долю на вас и вашу свиту, господин регент? — спросил Кракл. — Или вы сами устроите свой отъезд? — Я? — Рокэ вскинул брови, его посеревшие губы искривились в подобии улыбки. — Разумеется, я останусь в столице, господа. Полк Манрика, драгуны... Мы славно развлечемся, выбивая дурь из Люра. Кардинал, геренций и кансилльер изумленно переглянулись. Видно, они впервые сталкивались с самоубийственной храбростью своего регента. И пусть в груди Дика чаще забилось сердце, а внутренности будто стиснул холодный кулак — в этот миг он бесконечно гордился Рокэ. Плечом к плечу они будут защищать Олларию даже от закатного воинства, что уж говорить о солдатах из плоти и крови. — Поберегите себя, господин регент, — начал было Кракл. — Если у вас нет ничего безотлагательного... я распускаю совет. Рокэ упал на подушки, уронил голову на спинку из черного дерева. Дернул рукой, подзывая застывших у стены кэналлийцев, и процедил сквозь зубы: — Проводить. Министрам не понадобилось повторять дважды. Они повскакивали из кресел, расхватали кубки с жемчугом и под бдительным присмотром покинули залу. — Герцог! Дик сам не заметил, как взбежал по ступеням престола. Позади шуршали бумагами секретари, но ему было плевать на соглядатаев. Щеки Рокэ побелели, на его лбу и висках блестели бисеринки пота, а тело сотрясала крупная дрожь. Он дышал быстро, воздух с шумом вырывался из легких. Дик попытался поймать взгляд синих глаз, но Рокэ точно его не видел. Для человека, который третий день не встает с постели, он продержался очень долго, истратил на Олларовых прихвостней все силы, а их и без того было на донышке. Дик склонился к его уху, прикрытому локонами парика: — У вас озноб, герцог. Обхватите меня за шею, я помогу вам дойти до спальни. Рокэ мотнул головой — и Дик не мог даже вообразить, как это больно с его ранами. — Тогда я понесу вас на руках! Это не было угрозой, но Рокэ содрогнулся и мотнул головой еще резче. — Какой же вы упрямый, — в сердцах проворчал Дик. Он оперся о широкий подлокотник и выудил из кармана платок, чтобы промокнуть Рокэ лоб, когда тот накрыл его запястье ледяными пальцами. Дик перевернул руку, заключил их в горсть и бережно сжал, отогревая. Время словно застыло. Застыл и Рокэ, и жестокая ознобная дрожь его отпустила.