Забытый эдикт

Конь Оскара ступал по грязному снегу, где до него прошел авангард Резервной армии. Небо давило на плечи, тяжелый плащ пригибал к земле, волосы обвисли неопрятными сосульками, а когда он в последний раз менял рубашку, лучше было вовсе не вспоминать. Куда бы ни падал взгляд, зрелище оставляло его равнодушным. Что толку таращиться на деревья и облака, если твоя жизнь катится в пропасть, а сам ты — пустое место? Да еще и эти зудят возле уха. — Маршал, как вы находите рощу слева? — спросил ехавший впереди Альдо Ракан. — Может в ней кто-то прятаться? — Не беспокойтесь, мой принц, — отозвался Люра сухо. — Наши разведчики осматривают все вокруг дороги. Никто не застигнет нас врасплох. Ракан вскинул красивую белокурую голову, обозревая окрестности. Оскар держал бы пари: тот воображает, что и роща, и луг, и далекая мельница принадлежат ему, и с обочин вслед процессии кланяются пейзане. По вечерам, на привалах, он разворачивал карту, зачеркивал названия городков и деревень, которые напоминали о правлении Олларов, писал поверх новые. Братья Борны, Дуглас Темплтон и Анатоль Саво помогали сюзерену по мере сил, угощаясь украденным в Барсине вином. Шутки, понятные лишь узкому кругу, смех, расспросы, кому принадлежит лесопилка или пашня за холмом, угодливые ответы Люра, мечты о молодых вдовушках, которые будут не прочь утешиться в их объятьях... У Оскара внутри все бурлило от бешенства, потому что эпинская прогулка этих идиотов была оплачена его карьерой. «Король Фердинанд не нуждается в услугах предателя», — закатные твари, он не предатель, и никогда им не был! Оскар рискнул бы собственной шкурой, убил бы претендента на трон и, прорвавшись через часовых, доставил бы его голову в столицу, но после военного совета, где всплыло письмо Робера Эпинэ, его арестовали. Люра велел ему сдать оружие и приставил охрану из агарийских наемников, а те подчинялись лишь рыжему псу Кавиолли — спасибо, не заковал в кандалы. А принц Ракан, хоть и отыгрывал перед офицерами роль «своего парня», даже отхожее место посещал со свитой, чтобы никто не подобрался к нему для удара. Единственное, что немного утешало, — оруженосец Марти Давенпорт сбежал в вечер ареста. Хотя бы его Оскар не утянет за собой на дно. — Ваши люди блестяще вымуштрованы, — продолжил Ракан, — каждый день убеждаюсь, как мне повезло с ними. Люра полагалось вернуть комплимент, но он молчал, молчал слишком долго, чтобы это сошло за заминку. Оскар посмотрел, в чем дело, — оказалось, к маршалу и принцу пробирался капитан Мэтсон, а с ним двое подчиненных из передового отряда. Новости. И судя по напрягшейся спине Люра, ничего хорошего от них не ждут. — Докладывайте, капитан! — тот привстал в стременах. — Господин маршал, в четверти хорны отсюда, у озера Шален, мы натолкнулись на эпинцев. Числом поболее десятка, все в кирасах с лошадиной мордой. Полковник Халлоран спрашивает, какие будут распоряжения. Плечи Ракана закаменели. — Они вас заметили, капитан? — уточнил Люра. — Заметили, господин маршал. Мы на них выскочили из-за пригорка... Уж и не знаю, кто сильнее ошалел и растерялся. Пальнули и мы, и они для острастки, а потом я скомандовал ребятам отступать. Полковник Халлоран сказал, что оповестить вашу милость важнее, чем заарканить этих жеребчиков. — Вы правильно рассудили, капитан. Передайте полковнику, чтобы его разъезды вызнали, откуда прискакали лазутчики. Но пусть не слишком удаляются от Корно, там мы встанем лагерем до утра. Мэтсон отсалютовал маршалу. На мгновение их с Оскаром взгляды встретились, и капитан — в прошлом его подчиненный — отвернулся, а Оскару стало мучительно стыдно за свой неряшливый вид. Корно оказалась деревушкой на полторы сотни дворов, часть которой сожгли разбойники, а остальное жители бросили сами, должно быть, спасаясь от голодной зимы. Лагерь разбивали обычным порядком. Под крики ворон сержанты назначали караульных, офицерские денщики обустраивали для ночлега пустые дома, распугивая лис и мышей, солдаты, у кого потяжелее кулак, делили между собой загоны для скота. В начале марша они еще возмущались: какие, мол, остолопы воюют зимой, но после того как самым шумным выписали плетей, а их товарищам увеличили пайку вина, ропот поутих. Теперь они покрасневшими ладонями собирали в котлы снег, чтобы растопить его на костре и сварить похлебку. Рубили дрова на ночь, не жалея ни молодой яблони, ни виноградника. Вокруг суетились, но Оскар знал, что его поселят у агарийцев, и не беспокоился о насущном. Раздобыв черпак воды, он сел на колоду и принялся править нож о ремень, чтобы побриться. Вечернюю рутину нарушил взмыленный всадник. — Мой маршал! — закричал Халлоран, не успев спрыгнуть со спины лошади. — Мы нашли их к югу, возле Экле! Тысяч пять, есть пешие стрелки, легкая кавалерия и орудия малого калибра. Они стоят под флагами с иноходцами и Победителем Дракона. Люра нахмурился: полковник начал доклад без дозволения, но вести, которые он принес, и правда были важны. Он поманил Халлорана к себе, и они скрылись в приземистой хижине, назначенной маршальской ставкой. — Робер... — печально произнесли совсем рядом. Оскар обернулся — у плетня замер принц Ракан в обществе приятелей. Плащи Борнов скрепляли золотые пряжки в виде дубового листа, закатное солнце отражалось в них огненной рыжиной, горело на подбородках и впалых щеках точками светлой щетины. Темплтон дергал нитку на перчатке. Саво следил за солдатиком, который ощипывал у костра тощую курицу. И никто из них не обращал внимания на одинокого соглядатая в тени. — Ты жалеешь его, Рихард? — осведомился Ракан. Тот долго не отвечал, глядя в пунцовеющее небо. — Я жалею, что судьба развела нас, мой принц, — Рихард Борн передернул плечами, будто что-то стряхивал с рукава. — Он был мне добрым другом... — Его дружба продается и покупается, — отрезал Ракан, разворачивая карту на весу. — Хорош Повелитель Молний. Хорош вассал. Из пятерки изгнанников принц выглядел лучше всего: не уличным котом, что облизывается на жаркое из чужой миски, а стрелой, безошибочно летящей в цель, или даже самим стремлением к цели, искрой, импульсом, который разжигает пожары и увлекает за собой людские судьбы. Оттого его ненависть к Роберу Эпинэ и ощущалась так инородно. Альдо Ракан уязвлен тем, что его предали? Ну и болван. На пути к трону его предадут еще тысячу раз, стоит ли вредить себе ради сведения счетов? Совершенно точно — нет. Уж Оскар на его месте отряхнул бы прах с сапог и двинулся дальше. Хотя с каких это пор он проникся делом изгнанников и досадует из-за их промахов? Пусть мечутся взад-вперед, пусть растрачивают людей в стычках с Эпинэ, пусть теряют инициативу и время. Оскар с огромным удовольствием полюбуется, как их разгромят у стен Олларии. — А вот и Экле, — воскликнул Ракан и оторвался от карты. — Анатоль, ты единственный из нас бывал в здешних краях. Могу ли я на тебя положиться? — Мой принц, что вы задумали? — спросил Рихард Борн. Похоже, в ссылке они не больно-то утруждали себя этикетом — сложно представить, чтобы короля Фердинанда кто-то посмел допытывать столь же бесцеремонно. Ракан смотрел на черноусого и щуплого Анатоля Саво. Тот сник, покосившись на солдатика с курицей, но не посмел отказать: — Я к вашим услугам, мой принц. — Что происходит? — упорствовал Борн. — Я намерен оказать предателю последнюю честь. Точнее — не ему, а его роду, — сообщил Ракан. — Вы, должно быть, не знаете, друзья мои, но когда мне стало известно, что Робер напал на наших союзников в Барсовых Вратах и сдал крепость Ворону, я написал ему... Это было письмо друга, а не правителя. Варвары есть варвары, они не стоят и ногтя истинного талигойца. Я простил бы Робера, если бы он искренне раскаялся. Но он даже не удостоил меня объяснением, — Ракан усмехнулся. — Более того! Он перебил дворян, которые собирались поддержать нас в его родной Эпинэ! — Я не верю, что Робер так поступил по своей воле, — произнес Борн. — Увы, Рихард. Будущему королю Талигойи не пристало закрывать глаза на очевидное. Он предал меня дважды и понесет кару по законам наших предков. — По каким законам, мой принц? — По гальтарским. Борн заговорил не сразу. Казалось, он ищет правильные слова в узоре, который чертили на пламенеющем небе черные птицы. — Не рано ли возрождать старые законы, мой принц? Мы еще не победили. — Я должен с самого начала показать, чего стою. Иначе кто будет меня уважать? Не хмурься, Рихард, я знаю, что ты считаешь мое решение безумным, но посуди сам: можем ли мы оставлять предателя с пятью тысячами бойцов в тылу? Можем ли мы допустить, чтобы он соединился с расквартированными в Тронко полками Южной армии? Противников нужно бить, когда они слабы и малочисленны, — это тебе скажет любой военный трактат. — Ваше высочество, а вдруг, пока мы заняты Эпинэ, столицу придут защищать ноймары или бергеры? — заговорил Удо Борн. Рихард согласно кивнул — похоже, братья не раз обсуждали это между собой. — Не придут, — сказал Ракан без тени сомнения. — Узурпатор слишком боится бунта в Надоре. Он не станет отзывать северные полки. Но... мы отвлеклись. Анатоль, стало быть, я могу на тебя положиться? — Полностью, мой принц, — сглотнув слюну, ответил Саво. — Тогда держи, — Ракан достал из-за пазухи футляр с четырехглавым гербом. — Отвези мое послание Роберу Эпинэ. Передай, что, если он не желает повиниться передо мной, я буду драться с ним, и пусть нас рассудят древние боги. Лица его прихлебателей вытянулись. Рихард Борн открыл рот, но не издал ни звука, будто ему отказал голос. Удо и Дуглас Темплтон переглянулись, спрашивая друг у друга, не обманывает ли их слух. Анатоль Саво лишь округлил глаза, но быстро справился с замешательством и принял футляр. — Скажи, что местом дуэли я выбрал брод через Серую Змейку, — продолжил Ракан. — Подожду его час до рассвета и час после. Вот твоя дорога, — он поманил к себе Саво и указал на карту, а когда тот, изучив цветные пометки, закивал, Ракан широко улыбнулся: — Поторопись, пока не стемнело. Но стоило Саво поклониться и отойти к лошадям, как улыбка Ракана сделалась хищной, а потом и вовсе угасла. — Мой принц, вы вызываете Робера на дуэль, — произнес Рихард Борн недоверчиво. — Перед сражением, которое мы и так выиграем, потому что перевес сил на нашей стороне? — Напоминает Алву при Ренквахе, не к ночи будь помянут, — вставил Темплтон. — О каком гальтарском законе вы говорили, ваше высочество? — спросил Удо Борн. — Отец прочил мне, третьему сыну, карьеру в судейском ведомстве, так что я немного в этом понимаю. Насколько мне известно, эориев Молний, предавших своего анакса, прежде казнили огнем. — Простите меня за прямоту, но вы ведь никогда не слыли блестящим фехтовальщиком, мой принц, — гнул свое Рихард. — А Робер и подавно знает все ваши любимые приемы, вы ведь частенько тренировались вместе. Как вы намерены победить? Ракан поднял руку, прося тишины, и гвалт смолк. — Что касается закона, — медленно начал он, — то я, будучи сюзереном герцога Эпинэ, заочно осуждаю его за измену, а осужденный без признания вины дерется с осудившими, сколько бы их ни было. Если ты в самом деле разбираешься в этом, Удо, вспомни случай Ивиглия Пеньи, которого благословил на судебный поединок святой Адриан. Или случай Цинны Марикьяре, который якобы укрывал у себя жреца-абвениата. После того как Агарис запретил бои на линии, об этом постарались забыть, но в древних кодексах все сохранилось. А что касается остального... Друзья мои, не беспокойтесь понапрасну. Наша встреча будет дуэлью лишь для Робера. У меня же несколько иные планы на утро. — Вы хотите устроить на него засаду, мой принц? — Рихард был потрясен. Ракан отступил от плетня, точно желал уйти, ничего не объясняя, но в последний момент обернулся к приятелям: — Наш дорогой Темплтон совершенно верно заметил, что Алва в Ренквахе поступил похоже. Кое-чему не зазорно поучиться и у врага, ведь войско, обезглавленное перед битвой, — что птичий базар, где все перекрикивают друг друга и каждый дерется лишь за себя. Я хочу, чтобы наши солдаты уцелели и пойду ради этого на любые уловки. Если вам мой поступок претит — ужинайте и отдыхайте, все равно секунданты мне не понадобятся. Он удалился с видом триумфатора, а его компания осталась у плетня, и лица у них были одно мрачнее другого. ...Сквозь сон Оскар услышал возню. Он разлепил глаза и приподнялся — двери хижины, где вповалку спали агарийцы, а у стены на соломенной подстилке прикорнул он сам, озарял свет фонаря. — ...Десять ваших отборных рубак, капитан, — говорил принц. — Маршала Люра я оповестил, он дал согласие. Часовые нас пропустят. — А что от них потребуется, сударь? — спросили из темноты. — Прирезать кого? Напугать? — Нет. Затаиться в лесу на часок, а потом взять живьем вражеского командира. Да вы не беспокойтесь, опасности никакой. Я не жду от него подвоха. — Для чего же тогда десяток, сударь? — Конечно же, для надежности, — судя по голосу, принц лучезарно улыбнулся. Капитан что-то проворчал, но поднялся с соломы и стал пробираться вдоль стены к выходу, отряхиваясь и потирая озябшие руки. Ракан пропустил его, свет фонаря потускнел, голоса сделались глуше. Можно было бы еще задремать, но сон Оскара истаял на морозе. Он лежал и слушал, как снаружи хрустит снег, а капитан негромко выкликает по именам своих людей. Скорее бы все это закончилось, он смертельно устал каждый день проживать в неопределенности и думать о замке на границе с Каданой, хмуром, полном родичей. Не отыграется ли на них король Фердинанд? Не расквартирует ли драгун, которые будут задирать его кузенов и оскорблять кузин? А что же должна терпеть при дворе Аделаида без защитника? Оскар резко сел, переждал, пока схлынет головокружение, и тоже выбрался из душной тесноты. Задвинул за собой заслонку, чтобы не выстужать хижину. Ночь распростерла над ним звездный покров, вдали ухали совы, разговаривали часовые у костерка... Мирно, хоть вешайся. Дыхание застывало на губах, и именно в этот, самый зябкий, предрассветный час из-за всех кустов и сугробов вокруг лагеря поднялись черные призраки. Кто-то пальнул, подавая сигнал, загремело, зазвенело, задрожала земля, и Корно затопила конная лавина.