Забытый эдикт

Разумеется, сдаваясь на милость короля, Робер обязан был вернуть герцогу Колиньяру его дочь – чтобы никто не подумал, будто он держит ее в заложницах на случай своего ареста. А вынуждая благородную девицу путешествовать с солдатами, он обязан был позаботиться о ее репутации и удобстве. Они покинули замок Эпинэ, когда полковник Райнштайнер, верный телохранитель Анны-Ренаты, окончательно оправился от ран. По заснеженному тракту выступили маршем четыре тысячи кэналлийцев и тысяча эпинцев из сброда Агиррэ, гайифские артиллеристы сопровождали гаубицы, которые осядут в арсеналах Шакрэ, в хвосте процессии тащились телеги с фуражом и бежали запасные лошади. Генерал Понси и маршал Дорак красовались друг перед другом на породистых рысаках, похвалялись удалью и выносливостью, даром что обоим перевалило за седьмой десяток. Паж Гильермо перебрасывал из руки в руку кинжал. Жозина, Камила Нуньос и Анна-Рената со служанкой Нанси ехали в скрипучей, то и дело ломавшейся карете. Робер же предводительствовал этим пестрым воинством, чувствуя себя владельцем балагана. Он заранее проложил маршрут до Марипоз, но все наметки пошли прахом, когда на месте гостиницы, где должны были отдыхать женщины, обнаружилось пожарище. Отныне Робер стал рассылать разведчиков на поиски пристойного ночлега. Вечерами их принимали то в городках, куда набилось битком беженцев, то в деревнях, давших отпор разбойникам, то в баронских домах, чьи хозяева сокрушались о загубленном урожае. Пожалуй, Робер сроду столько не слушал и не говорил. Он успокаивал и соболезновал, благодарил за щедрость, убеждал, что на дорогах больше не грабят, и расспрашивал об окрестных бандах, дабы с ними покончить. Днем Анна-Рената выбиралась из кареты. Робер твердил о мерах предосторожности, но его сердце ускоряло бег всякий раз, когда она просила привести Молнию – игреневую кобылу, которую он подарил ей, так скучавшей по верховым прогулкам. Они удалялись от войска в луга. Копыта лошадей взметали нетронутый снег, и глухари выпархивали им прямо под ноги. Анна-Рената смеялась, подставляя лицо скупому зимнему солнцу, запрокидывала голову, так что с ее макушки спадал капюшон мехового плаща и румянились щеки. Робер следовал за ней мрачной тенью. Ее неподдельная радость согревала, и тревога о том, что решит на его счет король-самодур, ненадолго утихала. А когда они возвращались, Жозина встречала их улыбкой, от которой Робер краснел как мальчишка. В Экле их приютил Феликс, епископ Пуэнский. Высокий, русоволосый, совсем молодой – заметно моложе Робера, – он сам наладил оборону округи: организовал патрули, раздобыл мушкетоны и научил деревенских парней стрелять из них. Босоногие «оруженосцы» носились за его конем с громким свистом и гиканьем. Придерживайся он эсператистской веры, орден Славы охотно зачислил бы его в свои адепты. Они ужинали в епископской резиденции, когда слуга доложил: – Солдаты привели человека, который просит встречи с герцогом Эпинэ. Свое имя он не назвал, но сказал, что хорошо знаком его светлости... Велите впустить? Взгляд слуги перебегал с хозяина на гостя. Робер промокнул губы салфеткой и, поскольку епископ молчал, произнес: – Пригласите его. Это может быть гонец из дома. Жозина побледнела, и Робер знал, о чем она думает. Защищать Эпинэ остались две сотни бойцов замкового гарнизона, но что, если они не справились?.. Однако при виде пришельца он мигом забыл дурные предчувствия: – Анатоль?! Тот застыл в дверях, ошалело моргая. Казалось, он хочет заслониться от света огромной люстры, блеска серебряных приборов, сияния драгоценностей. Робер вскочил, приблизился к нему и коротко обнял, отчего Анатоль вовсе оцепенел. – Вот так неожиданность! Как ты здесь очутился? Ты один? – осознав, что от смущения тот лишился дара речи, Робер повернулся к столу и объявил: – Позвольте представить вам кавалера Саво, он родом из-под Шарли. Мы сдружились в Агарисе. – Добро пожаловать, сударь, не откажитесь разделить с нами скромный ужин, – произнес епископ. Он подал знак слугам, и по правую руку от Робера поставили табурет, пододвинули блюдо с куропатками, наполнили кубок вином. Жозина улыбнулась Саво через стол. Анна-Рената следила за тем, как он усаживается, придерживая шпагу, чтобы не зацепилась за скатерть, и от такого внимания к своей персоне бедняга зарделся. – И все-таки расскажи, как ты нашел меня, – заговорил Робер, когда Саво промочил глотку. Что, если следующим к ним на огонек заявится Альдо? Как тогда быть? – Ты разъезжаешь по Эпинэ один? – Нет, я... не один, – Саво собрался с духом. – Робер!.. Его рассказ слушали в изумленном молчании. Осень у агарисских изгнанников выдалась сумасшедшей: Саво описывал их авантюры скупыми мазками, но Робер видел все будто живьем. Морское путешествие из Агариса в рафианский порт Лешевр, а потом в Алвасете, когда палубу галеры днем и ночью заливали дожди и некуда было деться от влаги. Провальные переговоры с Вороном. Ярость Альдо. Запрет покидать гавань, из-за которого банкиру Ламбиолю пришлось раскошелиться на баснословные взятки. Шторм – волны до облаков, неистовый ветер, испепелившая носовую фигуру молния и скалы по левому борту. Чудесное спасение, на которое никто уже не надеялся. Снова высадка в Лешевре и бешеная скачка через провинцию. А сильнее всего Робера потрясло то, что Резервная армия, навстречу которой он стремился, оказывается, перекуплена гоганами и присягнула на верность Альдо. – Создатель! Сколько их, ты говоришь? – переспросил он. – Разведчики докладывали мне о людях в черно-белом, но они приняли тот отряд за дезертиров... – И на каком они расстоянии? – осведомился маршал Дорак. – Шестнадцать тысяч, – пробормотал Саво. – Они встали лагерем вокруг Корно. – Прошу извинить меня, господа, – епископ Феликс ополоснул руки в чаше с водой и поднялся. – Я предупрежу людей, что ночью на нас могут напасть. – Никто не нападет, – Саво встряхнулся, разом преодолев замешательство и смущение. Снял с пояса продолговатый футляр. – Робер! Его высочество Альдо послал меня к тебе с письмом. С вызовом. Жозина шумно втянула воздух. Брови Анны-Ренаты взлетели на лоб. На футляре тварь с лошадиными и кабаньими мордами изгибала шеи, а во рту Робера разливалась горечь. Вызов. Альдо хочет дуэли с ним. – Я все же предупрежу людей, – сказал епископ непреклонно. Двери за ним затворились с тихим стуком. Из футляра вполне могла выскочить отравленная игла, но Робер не колебался. Крышка снялась легко, а внутри оказался свиток – письмо, перевязанное белым шнуром и скрепленное печатью на белом воске. Зверь Раканов раскрыл крылья, на мгновение обернувшись черной птицей... ...Робер как наяву увидел грубый крестьянский стол, желтоватую бумагу, рваные строки и печать с распластавшимся в полете Вороном. «Если вы и в самом деле привержены старым предрассудкам, мы скрестим шпаги, в противном случае вас ждет королевское правосудие, а я умываю руки». Эгмонт Окделл принял вызов и погиб, как человек Чести и Глава Великого Дома. А в свою последнюю ночь он рассказывал о диких вишнях в цвету и о девушке, на которой не смог жениться. Мертвому Эгмонту закрыл глаза Мишель, надорские солдаты вырыли могилу под осинами, отец прочел над телом молитвы. Их всех скосило в бою, когда Алва направил конницу на торфяной островок, сабли обагрились кровью и пали в грязь затоптанные знамена Эпинэ. Кости привезли в фамильный склеп... Не счесть сколько ночей Жозина провела у беломраморных надгробий, сколько выплакала слез. Вспомнилось, как они с Ричардом сидели на крыше башни в Барсовых Вратах, смотрели на звезды и говорили о прошлом. Эгмонт и Айрис Хейл. Эгмонт и Рокэ Алва. Морис, Арсен, Мишель и Серж – четверо мертвецов, с которыми Робер на одно лицо... Но Альдо-то здесь при чем?! Он тоже проникся старыми предрассудками или просто повторяет красивый жест, ни кошки не понимая?! Глаза заволокло, строки письма расплывались, и Робер стиснул его в кулаке, так и не разломив печати. Встал, не в силах оставаться на месте. Внутри словно разверзлась черная пропасть, и оттуда протянули лапы голодные чудища, которые ночами жрали его – единственного выжившего в бойне. – Где и во сколько? – спросил он Саво. – Перед рассветом у брода через Серую Змейку. Это речка, которая впадает в озеро Шален... – Разберусь, – оборвал его Робер. – Ты исполнил то, что тебе поручили. Ужинай спокойно. Потом тебе выделят тюфяк и свободный угол. – Робер, нет! – Жозина тоже встала, ее пальцы комкали салфетку. – Это безумие! Откажись! Он смотрел на нее, не находя правильных слов. Я приму вызов, потому что так велит честь дворянина? Но честь уже уложила в гробы ее мужа и трех сыновей, пусть они погибли вовсе не на дуэли. Так велит совесть? Преданная дружба? Чудища, которых Альдо неосторожно – или вполне намеренно – разбудил? Кэналлийские полковники переглянулись, как по команде отложили приборы. Гайифец Ламброс ругнулся сквозь зубы. Анна-Рената негромко спросила Райнштайнера: «Почему бы попросту не арестовать господина Ракана, он же преступник?», а тот склонил голову и ответил: «Ваша светлость, это было бы мудрее всего». Они не поймут его, не поймут... Робер сунул письмо в карман, развернулся, намереваясь уйти к себе. – Погодите, герцог, – зычный голос маршала Дорака перекрыл поднявшийся гул. – Куда вы так торопитесь? – Я желал бы побыть один и собраться с мыслями, граф, – процедил Робер. – Погодите, – повторил тот с нажимом. – Вы помните, о чем мы говорили, перед тем как я вернул вам фамильную цепь и перстень? – Я не понимаю, к чему... – начал было Робер, но память заботливо подсказала ответ на его собственный вопрос. «Алва поручился за вас, – даже через время отповедь Дорака била, будто кнут. – И его слову я верю. Но по моему разумению, кто предал однажды, сможет предать и во второй раз. Так что советую вам быть поосторожнее... герцог. Как бы мне не померещилось, что вы тоже соблазнились гоганскими посулами». И пусть в столовой епископской резиденции не свистел ветер, как тогда, возле Арсенальной башни, Робера объял холод. – Вы подозреваете меня, – неверяще произнес он. – Вы смеете бросать мне в лицо свои подозрения? Дорак покосился на генерала Понси, призывая его себе в союзники. За столом воцарилась растерянность. В теле Робера, казалось, закаменел каждый мускул, но ледяной, ослепляющий гнев было уже не удержать. Его оскорбили, пусть никто этого и не понял. Оскорбили на глазах подчиненных и друзей, на глазах матери и девушки, к которой он, если не кривить душой, проникся нежностью, и все в Робере взбунтовалось. Достоинство, утраченное и обретенное вновь, вынудило его высоко поднять голову и встретить взгляд Дорака. – Да, я смею, – сказал тот. – Вы пять лет прожили изгнанником в Агарисе. Оказывали раканскому принцу почести, как своему сюзерену. Один Леворукий знает, о чем вы могли условиться, прежде чем поодиночке проникнуть в Талиг! – Граф, ради всего святого! Кажется, мой сын делом подтвердил, что он раскаивается! – взмолилась Жозина, но Дорак продолжал, будто не слыша ее: – Сейчас мы получаем известие, что в полухорне расположилась армия, втрое превосходящая нас числом, – предположим, ваш Саво не врет. И что же вы делаете, герцог? Проверяете боеготовность наших сил? Ободряете людей перед тяжелой битвой? Продумываете тактические уловки? Нет! Вы спешите на встречу с самозванцем! Не для того ли, чтобы выдать ему все наши секреты?! «Кровь от крови своего братца-кардинала, который везде видел заговоры», – возникло в мозгу как приговор. – Ваши обвинения безумны и беспочвенны, – голос Робера сел. – И если я до сих пор не вызвал вас, то лишь из почтения к вашим сединам и вашему увечью. Никому не позволено говорить со мной в подобном тоне, граф! Уясните это раз и навсегда! – Если я действительно ошибаюсь, вы не примете этот «вызов» и отправите на назначенное место отряд стрелков, – Дорак говорил спокойно, но его брови сошлись над переносицей. – Я приму его, – ответил Робер. – Не вам мне указывать. Его колотило. Сколько лет он прозябал – вкушал пищу, которую подаст Эсперадор, пил вино, которым побрезговали приютские слуги, спал на тюфяке из водорослей – и в конце концов стал тенью самого себя, не претендуя ни на чье уважение. Но стоило вернуться домой, где в нем видели не побирушку, а потомка славного рода, как он вспомнил, кем является. Не Дораку макать его в грязь. Робер оглядел всех, кто сидел за столом, и обратился к самому хладнокровному: – Барон, могу я просить, чтобы вы сопровождали меня? – К вашим услугам, герцог, – Райнштайнер поднялся и степенно кивнул. – Вы правы, я пять лет прожил изгнанником в Агарисе, – гнев немного схлынул, и Робер посмотрел на Дорака. – Принц Альдо и принцесса Матильда забрали меня из госпиталя, когда я метался в лихорадке. Они выходили меня. Окружили поистине родственной заботой. Я перед ними в неоплатном долгу. И наименьшее, чем я могу отблагодарить их, – это встретиться с принцем сейчас, когда он зовет меня. Вы не верите в нашу дуэль? Я тоже. Но я не могу проигнорировать его зов. Мы должны поговорить – и я выслушаю все его проклятья, а сам постараюсь дать ему добрый совет, как положено другу. – Робер, возьми, по крайней мере, охрану, вдруг тебя заманивают в ловушку! – воскликнула Жозина. – Чтобы унизить его недоверием? – спросил Робер. – Я не трус, вы никогда меня таким не воспитывали, мама. И без того я виноват перед ним, незачем усугублять вину. На ресницах Жозины блеснули слезы, она отвернулась, чтобы взять себя в руки. Маршал Дорак осуждающе покачал головой, а генерал Понси мысленно что-то прикидывал. Они не понимали его – и не могли понять. – Доброго вечера, господа, – Робер церемонно поклонился. – Я разыщу епископа, чтобы узнать, каковы наши шансы в завтрашней драке, а после отправлюсь к себе. И если кто-то из здесь присутствующих собрался помешать мне утром, я настоятельно рекомендую ему передумать. Толку от него, как от командира, было немного – любой из офицеров наладил бы оборону Экле лучше, – но Робер не собирался отлынивать от обязанностей. Он толкнул дубовые двери, ощущая, как между лопаток впивается чей-то тяжелый взгляд.