Забытый эдикт

Робер преклонил колени у тела. Он старался не смотреть на изуродованное выстрелом лицо, но обхватил обеими руками запястье Альдо, сжал крепко, будто это удержит на земле его душу. За озером и перелеском разгоралась заря. Райнштайнер отошел к солдатам, и до Робера донеслись тихие приказы. Он не вслушивался — голову точно обернули толстым шерстяным одеялом, на лбу остывал пот, в висках стучало. Его сердце билось, а сердце Альдо — нет; его плоть ликовала, после того как дуэль завершилась и исчезла опасность для жизни, а в плоти Альдо уже прорастали первые семена тления. Род Раканов, однажды свергнутый с престола Талигойи, бесславно прервался. Почувствовала ли Матильда в далеком Агарисе, что у нее больше нет внука? А Мэллит? Увидела ли в гоганском золотом алтаре, где скончался ее возлюбленный? Глаза запекло, горло сдавило, и по щекам Робера покатились слезы. Какой же он болван, что согласился на дуэль. Идиот! Нужно было пленить Альдо, не полагаясь на волю случая, — перебить его охрану, а потом связать самого искателя приключений, правдами и неправдами перевезти через границу, всучить полный кошель, и пусть пытает у судьбы счастья, без армии и гоганских денег, зато живой. Робер надеялся на разговор, желал объясниться и получить если не прощение, то хотя бы понимание. Отчего он не подумал о худшем? Что, не нравилось носить на душе камень? Не нравилось быть крысой, которая перебежала к победителям с тонущего корабля? Привыкай теперь к грузу в тысячу крат тяжелее — ты мог спасти друга, но слишком торопился усыпить свою совесть и не сделал этого. ...Робера потревожили, когда солнце поднялось над деревьями. Солдат на берегу осталось четверо, о драке напоминали лишь ржавые следы на снегу. Течение Серой Змейки влекло обломки льда к озеру, и они с шорохом терлись боками, то наскакивали, то подныривали под грязно-белое полотно. Лужицы оранжево-алого света омывали черные пики камышей и вмерзшую ряску. — Нам необходимо вернуться в резиденцию его преосвященства, герцог, — Райнштайнер всем своим видом излучал собранность. — Боюсь, войска мятежника Люра сейчас находятся в полном беспорядке, а я не могу обеспечить вам охрану имеющимися у меня силами. — Что?.. Робер весь закоченел — занемели его колени и плечи, заледенело лицо, горло исторгало только слабый сип, мысли, и те еле-еле ворочались. Райнштайнер не убрался, как ему велели, но Робер не сумел бы опять на него накричать. Против воли он выпустил руку Альдо, которая уже налилась мертвенным холодом. — Мы услышали звуки битвы. Одно из двух: либо агарийцы доложили Люра о гибели принца, и среди его подчиненных вспыхнул бунт, либо на рассвете их лагерь атаковали. Я отправил пятерых стрелков разведать, что случилось. Настоятельно рекомендую вам, герцог, вернуться под защиту верных людей. Стычка с дезертирами может закончится не в нашу пользу. Это Дорак-то верный? Человек, замысливший убийство друга у него за спиной? Робер горько усмехнулся. Вот бы ускакать на Карбо куда глаза глядят!.. Прочь от Райнштайнера и спесивых стариков, которых Робер задабривал еще со встречи в Рафиане. Но на другой чаше весов была Жозина и будущее, во имя которого он пожертвовал честью. К тому же тело Альдо следовало предать освященной земле. Он не заслужил, чтобы его, как бродягу, зарыли в лесу. Земля дрогнула, загудела, как если бы в далеке стрельнули из пушки. Райнштайнер нахмурился и глянул через брод на противоположный берег. Оттуда им пока никто не угрожал. — Прошу вас поспешить, герцог. Робер распрямился, утер глаза шерстяным рукавом. Мертвеца с перерезанным горлом, на которого он наткнулся в кустах, уже перенесли на связанные из веток волокуши. Вторые приготовили для Альдо, и Робер с Райнштайнером, не сговариваясь, подхватили его, чтобы уложить на солдатский плащ, разостланный вместо савана. Возвращаться в лагерь — к Дораку, который увидит, что его подлость увенчалась успехом, и преисполнится самодовольства, — было невыносимо, но Робер переборол себя. Отныне брат кардинала и прочие заговорщики превратятся для него в пустое место. Он больше не обменяется с ними и словом, не сядет за один стол, не спросит совета, что бы ни стояло на кону. Довольно унижений. Все равно исход предрешен: король Фердинанд бросит его в тюрьму и казнит на площади Занхи, как хотел еще шесть лет назад, и заступничество Алвы не смягчит сердце тирана — особенно, если вспомнить, что кузина Ивонн согревает ему постель. А раз Роберу так и так умирать, лучше сохранить достоинство. За ночь деревушка Экле, чьи домики жались к епископской резиденции, как цыплята к несушке, ощетинилась насыпями и люнетами. Солдаты укрепляли оборонные рубежи телегами, бочками с землей, досками разобранных хлевов и птичников, даже снегом. Капитан Рухес забрался на колокольню и оттуда наблюдал за округой в зрительную трубу, у его ног поблескивал мушкет — наверное, чтобы выстрелом оповестить о приближении врага. Свободные офицеры (среди них и Анатоль Саво) толпились на крыльце усадьбы, попивая глинтвейн и обмениваясь шутками. Когда на лесной дороге появились двое всадников и четверка пехотинцев с волокушами, они насторожились: капитан Куэнта, обладатель пышнейших усов, вскочил в седло и устремился навстречу пришельцам, но Райнштайнер уже поворачивал коня к Дораку. Торопится отчитаться... Робер миновал толпу, не отвечая на оклики, и направился к домашней церкви, куда солдаты оттащили мертвых. После ясного дня сумрак его ослепил. Церковь была пуста: епископ и его помощники благословляли воинство , а служки рвали тряпье на повязки. Альдо уложили в приделе рядом с безымянным стрелком. Свет, просочившийся в щель над ставнями, перечеркнул кирасу со Зверем — кирасу, которая не защитила его... В людской молве Альдо навсегда останется незадачливым претендентом на престол, навсегда — проигравшим, навсегда — преданным. Он умер, чтобы Робер жил, но в действительности именно жизнь Альдо, потомка древних королей Талигойи, больше значила для Кэртианы, и осознавать, что он, Робер, причастен к закату тысячелетней эпохи, было пыткой. Во тьме его рассудка вспыхивали жалящие огоньки. Вот Альдо, неосторожно надышавшись перцем, прислонился к увитому плющом столбу, его веки красны, из носа течет, а Робер с меднокожей торговкой хохочут у шатра, из которого пахнет пряностями. Вот седой проповедник принял их не за друзей, а за любовников и честит на всю Магнусову площадь. Вот они потехи ради нанимаются петь серенады под чьим-то окошком и устраивают кошачий концерт... Пошатываясь, как пьяный, Робер прошел между скамей к аналою. Снял книгу, раскрыл на середине. Пламя свечей трепетало, и в первый миг написанное показалось ему багряноземельской тарабарщиной, но потом он понял, что видит не гальтарские литеры, а современный талиг, и обреченно рассмеялся. Право слово — идиот. Ну откуда тут взяться Эсператии? Он таращился на знакомые-незнакомые буквы, которые складывались в бессмыслицу, крепче стискивал кожаный переплет с серебряными уголками — до вмятин, до боли в подушечках пальцев, — а на душе было погано, хоть вешайся. Снаружи зачастили шаги, дверь грохнула так, будто ее не открыли, а вышибли, и в церковь, впустив сияние зимнего солнца, вбежала Анна-Рената Колиньяр. За ней, точно дуэнья, следовала Камила Нуньос. Она задержалась, чтобы притворить дверь, а ее подопечная стремглав пронеслась между скамей и встала перед Робером — только взвихрились и опали пышные голубые юбки. — Мы пришли почтить святого Фиделия, — с вызовом сообщила она. — Попросить, чтобы он даровал силы нашим защитникам. — Уйдите. Анна-Рената отпрянула. Но не оскорбилась, вскинула подбородок и заглянула Роберу в глаза. — Уйдите, прошу вас, — он попытался смягчить тон, но голос предательски дрогнул. — Что с вами? Вы не ранены? — Анна-Рената подошла ближе. — Я? — Робер фыркнул. — Я цел, сударыня. Зато мой друг убит. Представляете? Так всегда происходит — они умирают вместо меня. Отец... Братья... Бириссец Мильжа... Этого я застрелил собственными руками, к слову сказать! И вот теперь... Он почувствовал, что больше не может говорить. Воздух застрял в легких и драл изнутри, словно он наглотался песка посреди пыльной бури, веки опухли. Его душили то ли плач, то ли хохот. Создатель, каким нужно быть ничтожеством, чтобы жаловаться девчонке на свои беды! Робер мотнул головой, ставя точку в излияниях, но не смог замолчать — будто в нем прорвало запруду: — ...Теперь я даже не могу прочесть над ним молитву. Представляете, сударыня? Анна-Рената осторожно потянула требник из его рук. — Давайте я прочту, а вы повторите? — Нет, — Робер захлопнул книгу и вернул на место. — Это будет хуже плевка на могилу. Он натурально восстанет выходцем, если услышит из моих уст молитву, выдуманную Франциском Олларом. Сударыня... ради всего святого — оставьте меня. Плечи Робера поникли, руки повисли вдоль тела. Эта последняя — ерундовая в сравнении с прошлыми проступками — вина подкосила его, и он сам себе казался деревом, которое вот-вот рухнет под тяжестью обманчиво невесомых хлопьев мокрого снега. Робера держало единственно чувство стыда перед Анной-Ренатой. Сперва колыхнулся воздух — она подалась вперед, зажмурилась и обняла его. Робер оцепенел. Застывшая у дверей Камила Нуньос сделала страшное лицо. Анна-Рената дрожала от собственной смелости, но не отступала: ее тонкие руки скрестились у Робера за спиной, юбки захлестнули его ноги, щекой она приникла к его груди прямо напротив сердца и прижалась вся, с пылким доверием юного, неиспорченного существа. — Я никуда не уйду, — сказала она сдавленно. — Я люблю вас и хочу облегчить ваши страдания. Робера коснулся нежный запах ее волос, жемчужные гребни матово сияли, удерживая вместе густые косы. Он разгладил складки алатской шали на ее плечах, словно говоря «Тише, тише». Искренняя, милосердная... Анна-Рената хотела его утешить, даже не подозревая, что он этого не достоин. Таков, видимо, был ее нрав — самоотверженно отзываться на чужое горе. В подвале Горуа она выстрелила из своего крошечного пистолета, чтобы защитить Райнштайнера, поднялась по задымленной лестнице с фонарем, когда им понадобился свет. Храбрая девочка... На языке Камилы Нуньос, похоже, вертелось нечто, равно возмущенное и язвительное, но Робер запретил ей говорить, покачав головой. — Спасибо вам, доброе дитя, — сказал он Анне-Ренате, — но лучше отпустите меня, иначе вас могут неправильно понять. Она обняла его только крепче. — Клянусь вам, сударыня, я скверная партия. Подумайте, кто вы и кто я, какие связи у вашей семьи и какие у меня перспективы. Не нужно... Анна-Рената вцепилась в его колет. Роберу пришлось мягко отстраняться и разжимать ее кулаки палец за пальцем. Она молчала, но смотрела на него с обидой и укором, как котенок, которого достали из-за пазухи и швырнули в сугроб. Робер обхватил ее ладони своими, поймал несчастный взгляд. — Вы облегчили мои страдания, — сказал он тихо, словно доверял ей самый главный секрет. А затем позвал: — Госпожа Нуньос. Та подошла, взяла Анну-Ренату под руку и принялась что-то выговаривать на ухо. Но она будто ничего не слышала: — Я люблю вас! И мне все равно кто как это поймет! Робер вымученно улыбнулся. Его словно сдернули с костра, на котором вина заживо пожирает грешников, и обмахнули ожоги шелковым опахалом. Разумеется, Анна-Рената хотела как лучше. Возможно, она даже любила его, назначив героем, который спас ее от разбойников и вывел из горящего дома. Но боль Робера никуда не девалась. Бездыханный Альдо по-прежнему лежал на скамье в церковном приделе, и рядом с этим никакие признания не могли тронуть его сердце. Двери опять распахнулись. На пороге, ежась от холода, стояла Жозина, — похоже, она так спешила, что выбежала из дому без плаща. Под расписной свод проникли звуки с подворья: громкие голоса, звон сбруи и конское ржание. Перед епископской резиденцией что-то происходило. Неужели Люра собрал свой сброд и повел в атаку? Времени проститься с Альдо не осталось? Нет, если бы Робера призывал воинский долг, за ним явился бы вестовой, а не мать. — Ро! — Жозина осмотрела его. Не нашла ничего тревожащего, успокоилась и только тогда разглядела Анну-Ренату. — Простите. Я помешала? — Нет, — Робер двинулся ей навстречу. — Что случилось, мама? Я кому-то понадобился? — У нас гость, — она отвернулась, всхлипнула без слез — скорее судорожно вздохнула — и продолжила: — Это Эмиль Савиньяк. Он сейчас беседует с графом Дораком, но желал бы видеть тебя. Савиньяк, которого Алва оставил в Тронко? Он бы не бросил доверенные ему войска. Значит, против Люра выступит вся мощь Южной армии. Или... уже выступила, и то, что Райнштайнер принял за смуту в лагере мятежников, на деле было их разгромом? — Я боюсь представить, что Дорак наговорит Эмилю о твоей дуэли с принцем, — глаза Жозины были больными, — но у тебя еще есть время бежать. Пожалуйста, Ро... — Нет. Робер подождал, пока она поймет и примет его решение. Жозина спрятала лицо в ладонях, из-под них донеслось надтреснутое «Я так и знала», а сама она покачнулась и прислонилась к выступу стены. Подоспели госпожа Нуньос и Анна-Рената, подхватили ее с двух сторон, откуда-то возник флакон с нюхательной солью, платок и стакан воды, и в суете Робер покинул церковь, готовый подчиниться воле Савиньяка — какой бы та ни была.