Freal luv

2016 год. Февраль.

Чанёль, воровато озирается по сторонам и переходит к следующей картине, странно улыбаясь. Он бы очень хотел заполучить её себе, но увы, он на сто процентов знал, что после сегодняшнего фурора ради этого холста понадобится продать почку и роговицу глаза. Бэкхён был самым талантливым молодым художником, а ещё он был огнём. Нет, Чанёль не думал о нём как о грелке, так как несмотря на здоровый организм, руки и пальцы на ногах всегда были ледяными, словно кровь не циркулировала вовсе, а вот щёки, они всегда горели, стоило только Чанёлю появиться в поле зрения младшего. Это было чертовски приятно, но вот заметил он это лишь спустя почти четыре года после знакомства с юным гением. Чанёль ловит официантку и цепляет с подноса стакан с яблочным соком, а потом снова замирает возле картины. — Человек, живущий там, определенно очень одинок, — говорит женщина в алом платье с открытой спиной и смотрит на Чанёля, видимо ожидая ответа на свою догадку. Вот сейчас, он явно должен окинуть её взглядом, зацепиться за открытые участки кожи и улыбнуться, а после предложить по чашке кофе и номер класса люкс, чтобы никто не мешал рассуждать об искусстве. — А знаете, наверно, в тот момент, он еще не встретил свою судьбу, но сейчас вы не можете говорить об этом с уверенностью, — Пак указывает пальцем на дату — 03.10.2015 — и умиротворенно прикрывает глаза. — Прошло всего полгода, — хмыкает женщина, а Чанёль думает о том, что ему понадобилось намного меньше.

2015 год. Октябрь.

— Вот адрес и код от моей квартиры, — Чанёль смотрит на Бэкхёна и фыркает от того, что у блондина на щеке след розовой краски, о чем и говорит, не щелкая, как раньше по носу, а Бён ругается, несмотря на полное отсутствие сил и на появившиеся под глазами круги, и говорит о том, что это лавандовый, но музыкантам этого всё равно не понять. — У меня на кухонном столе лежит кипа эссе первого курса, по которым надо выставить оценки к завтрашнему дню, — ему становится немного стыдно за потрепанный вид вечно сияющего парня, но срочный педагогический совет, что обычно тянется три часа, бьёт шах и матом его планы. — Я приеду, как только освобожусь, — а потом добавляет еле слышное, — мне жаль, Бэк. Прошел месяц с озвучивания того злополучного наказания и Пак как только не глумился над парнем, делая всё, лишь бы тот хотя бы временно пострадал без запаха красок в квартире и жизни, но Бэк был то ли бессмертным, то ли упрямым ослом, потому что растущие в геометрической прогрессии круги под глазами сдавали его с потрохами и ломали Чанёлю все планы. А потом, в довесок ко всему, ему стало легче вставать по утрам, смотреть на зеленые яблоки, что так любил Бэкхён, переносить в спокойном расположении духа все пары и всех студентов. Бён действовал на Чанёля странным образом, а еще он понял одну вещь — наказанный студент - художник, а не вандал, но Пак уже окрестил себя гордым «мудак» и отпускать такого хорошего работника не спешил. Кёнсу прекрасно справлялся с обязанностями Бёна в студенческом совете, а тот, в свою очередь, вроде как не ненавидел Пака и не желал накормить того аммиаком, подсыпав в вечное «где мой кофе, Пикассо?». Вот только чувствовал Бэк себя тем самым Пикассо, только тогда, когда лунный свет заливал комнату, а в остальное время в его жизни была учёба, Пак, кофе для Пака и снова тот самый Пак. А выпускной проект, в виде выставки, никто не отменял. Бэкхён припарковал автомобиль на подземной парковке высотки и подхватив пакет с заднего сидения поставил иномарку на сигнализацию, пряча брелок в карман джинс. Лифт звонко сообщил о прибытии на 12 этаж, выпустив из него молодого человека, что в ступоре застыл посреди холла. Две квартиры на весь этаж, а значит габариты жилища явно не два на два, что было мечтой для молодого художника, который жил в стандартной студии размера под тридцать пять квадратов, где все двадцать занимали холсты, полки со скетчбуками и рисовальной утварью, два мольберта и, как ни странно, гитара. Бён, перекинув пакет на другую руку, ввел четырехзначный код и распахнул светлую дверь, щелкнул выключателем, и замер. — Вот же блин, не подумал бы никогда, — пробубнил он, опуская на пол пакет с продуктами, потому жрать охота было, как никогда, да и разрядить обстановку легким ужином с учителем тоже хотелось. Бён знал, что Пак понял его непричастность к надписи и хотел, если и не быть выпущенным из рабства, то хотя бы более дружеского отношения, ведь Чанёлю не пятьдесят, а ему не десять. Перед глазами стояла большая гостиная, что соединялась с кухней, а во всем помещении невооруженным взглядом просвечивался он — срач. Бён с первого раза насчитал шесть упаковок от пиццы, три толстовки на диване, носок, что сиротливо лежал у телека, так и не найдя себе пару, а вот тапок было трое, и сейчас речь шла не о парах. Бэк взглянул на часы и стянув с себя свитер, оставаясь в белой футболке, прошел в хранилище хлама и мусора. Ровно час понадобилось, чтобы разгрести гостиную и кухню, пройтись пылесосом и протереть пыль, в ванной были заменены полотенца на те, что хранились в шкафчике в углу, а стиральная машинка, кажется, сожрала одинокий носок. В параллель со всем на плите кипела курица с грибами и горошком в соусе карри, а в рисоварке поддерживал температуру горячий гарнир. В паковской комнате Бэк простоял минут пять, решая, что же ему делать, всё же личное пространство включало знак «стоп» в голове художника, а потом он вспомнил, как тот самый Пак звонил ему в два ночи и просил рассортировать письма на электронной почте факультета. Какого черта личное пространство должно быть односторонним? Бён заправил большую кровать, откровенно улыбнулся подушке, на которой было изображено лицо учителя О Сехуна с каким-то диким эгё и надписи на ней «С днём рождения, придурок ушастый». Все знали, что эти двое друзья чуть ли не со школы, а еще, что аспирант из Китая, что не так давно работал на кафедре, был тем единственным, при ком тот самый О вёл себя, как человек, а не пятилетний дурачок. Бэкхён сложил в стопку книги на столе, аккуратно расправил плед на кресле, а потом, зацепился взглядом за книгу, что лежала на подоконнике. Массивное печатное издание,посвященное рисованию, а внутри разлинованный вкладыш с названиями цветов, где жирным были обведены последние оттенки, что Бён успешно «надевал» на свое милое лицо. В другой комнате было кристально чисто и Бэк понимал, почему — это место было храмом для учителя. Барабанная установка сияла, наушники, в количестве пяти, были посажены на специальные подставки, нотные стопки были идеально сложены, а на гитарах ни пылинки. Словно из всей квартиры это место и было для старшего домом. Еще одна комната была пустой, там стояли два чемодана, чехлы от гитар и несколько коробок. Ничего интересного. Бён, достав по-хозяйски пару капсул, запустил кофемашину и с ногами залез на удобный стул, думая, что ужин отложит до прихода домой Пака. Работы проверялись не так быстро, как хотелось бы, потому что столько неточностей и глупых ошибок на лист текста просто зашкаливало, а в глазах плыло. Нужен был воздух, ради которого Бён открыл окно и снова вернулся к работе, даже не стараясь прикрыть ладошкой рот, который уже болел от зевания. Пак вернулся домой около восьми, что было намного позже, чем он планировал, и, открыв дверь, на мгновение подумал, что ошибся этажом, а какой-то придурок установил себе такой-же ключ-код. Внутри пахло едой, нет не стандартно сгоревшими тостами, а едой, от которой внутри желудок сворачивался в позу зародыша. В квартире было чисто, диван располагал на себе лишь четыре подушки, а коробки от пиццы, которые он обещал выкинуть вот уже пару дней, отсутствовали. Он еще раз потер глаза и наконец-то разулся, осторожно ставя пакет из Сабвэя на тумбочку, туда же опуская красный сверток с ленточкой на боку. Молодой мужчина, уместив ноги в мягких тапочках, прошел на кухню и улыбнулся, когда увидел, как его студент спит, держа в руке красную ручку, что при каждом вздохе оставляла на его лице отметины. Окно позади Бёна было открыто, что совсем не понравилось Паку, поэтому даже не думая, он стянул с себя толстовку на молнии, тут же набрасывая её на худые хрупкие плечи. Бэкхён вздрогнул и открыл глаза, сонно смотря на учителя и недоумевающе моргая. — Доброе утро, соня, — огромная рука теряется в мягких волосах и ни у кого нигде не щелкают тормоза. Словно так и надо. Будто так и правильно. — Прости, я задержался, ты тут как? — Ну, видимо, уснул, — Бён трет глаза и Пак заливается смехом. — Что? — Ну ты в своём репертуаре, — старший мочит край полотенца и присаживается на корточки, второй рукой осторожно удерживая блондина за подбородок. — Опять испачкался, — объясняет он и проходится тканью по лицу. — Не краска, так ручка, Бён Бэкхён. — С-спасибо, учитель, — мнется студент и просовывает руки в рукава кофты. — И за это тоже. — Ты приготовил ужин? Очень вкусно пахнет, — Пак помогает очистить кожу своими пальцами, осторожно касаясь ими левой щеки. — Я безумно голоден, а ты уже ел? — Нет, Вас ждал, сонсэним, — бэкхёновские щеки горячие и Чан впервые замечает родинку над губой, хотя и не в первый раз задерживает на них взгляд. — Ты приготовил нам ужин на двоих, — Пак встает во весь рост и кладет полотенце на стол, после чего, не преставая говорить с Бёном, бредет в сторону комнаты. — А ещё, судя по адскому порядку, был в моей комнате и видел позор Сехуна. — Простите, — совсем тихо. — Судя по всему, ты извинился, но нет, не стоит. Я сто лет не ел нормальной пищи, так как руки мои создавались для музыкальных инструментов, а не даже для элементарной яичницы, — учитель снова возвращается на кухню в клетчатых красных штанах и майке с надписью «секс-символ», в кармане торчит красный сверток. — Поэтому, раз уж у нас теперь такие отношения, вне ушей студентов, зови меня хён… — Спасибо Вам. — И не выкай, ок? — Хорошо, хён. — Прости меня, Бэкхённи, — Пак кладет на стол сверток, в котором оказывается красивая туба с набором синтетических кистей, которые Бэк любил намного больше, нежели ту же самую белку или пони. — И давай уже, корми своего хёна, пока он не умер в страшных муках…