Коконнат

      Странно все-таки, насколько сильно в короткое время могут измениться приоритеты: Донне Эклз уже не настолько важно было, кем выйдет ее сын после преобразования – альфой или омегой. Пусть Дженсен станет кем угодно, лишь бы был живым.       Так хотелось увидеть его лицо! Но сквозь мутное стекло крышки капсулы преобразователя это было невозможно! И только номер на ней – «89» и аудиокардиограф, улавливающий звук биения его сердца сквозь оболочку кокона, напоминали о том, что Дженсен все еще там и все еще жив.       Цветная петелька, дергающаяся по экрану прибора – тоненькая зеленая ниточка, связывающая ее сына с миром живых…       Сзади подошел кто-то. Донна не оглядывалась – она и так знала, кто. Шерон Падалеки – ее подруга по несчастью. Только несчастья у них немножко разные – сын Шерри уже прошел метаморфоз, а Дженсен…       - Ну, как он? – спросила Шерри тихо.       - Без изменений, – вздохнула Донна.       И это «без изменений» разрывало на куски ее материнское сердце…       - Ничего, – Шерон тихонько взяла прохладную ладонь Донны в свою, пожала, – может, уже сегодня все произойдет, или, в крайнем случае, завтра…       Дай-то Бог! Потому что пять месяцев – это уже много! Это почти на месяц больше того, что необходимо для идеального превращения. Доктора, конечно, успокаивают, что Дженсен стабилен, что лимфу из подкоконного пространства у него брали и не обнаружили в ней ни инфекций, ни блокаторов, ни признаков начинающегося распада тканей. Что у Дженни такой запас по весу, что он без проблем выдержит еще месяц без подпитки и только станет стройнее и лучше! Мальчик стабилен и это определенно говорит о том… Черт, ее все время пичкали этим словом! Чарли у входа в комплекс тоже стабилен – вот уже почти пять лет…       Донне было страшно: она уже не ходила в летний сад, чтобы полюбоваться цветами, не ехала днем домой, чтобы отвлечься на стирку или уборку, или в центр, чтобы пройтись по магазинам – она просиживала все время, до самого вечера, здесь, на скамейке. Пялилась в смотровое стекло, гипнотизируя капсулу номер «89» за ним. Понимала, что это бесполезно, но все равно казалось, что вот-вот что-то начнется. Через пять минут или полчаса. Обязательно начнется, если очень-очень этого захотеть! Как в детстве, когда веришь, что если сильно-сильно мечтать о красивой кукле из витрины дорогого магазина, ее тебе обязательно подарят на Рождество. И сидишь, мечтаешь, забросив всех остальных своих кукол. Мечтаешь и мечтаешь, зажмурив глаза, пока за закрытыми веками не начнут появляться цветные пятна…       А еще вероятнее Дженсен выйдет из кокона, если она отойдет хотя бы на полчаса. Ее мальчик выйдет, а она пропустит. Никогда себе потом не простит! Ночью еще ладно – она же не виновата, что на ночь смотровые галереи закрываются. Но днем – нет, она никак не может уйти днем! Частенько она шла на выход, когда за наружными окнами становилось темно, охранники вежливо напоминали последним посетителям о том, что галереи закрываются для санобработки, а под ногами начинали сновать роботы-уборщики, предупреждающие о своем приближении противным свистом. И, если бы не Шерон, которая периодически утаскивала ее со смотровой площадки, Донне бы уже требовалась помощь врачей, а не только психологов: от долгого сидения болела спина и немели ноги, а если резко подняться, то и кружилась голова.       - Донни, идем! – уговаривала Шерон мягко. – Пошли хотя бы в саду посидим. Коммуникатор же с тобой, так? Если начнется выход, придет сообщение, и мы с тобой прибежим.       Донна нехотя соглашалась, вздыхала:       - Ладно, Шерри, идем… Только ненадолго… А как там Джаред? – спрашивала, поднимаясь устало.       Шерон брала ее под руку и тянула по коридору:       - Тоже почти без изменений. Он начал ходить на групповую терапию, но доктора говорят, что она ему не сильно помогает. Джей будто… уступил уговорам врачей, да и мое письмо повлияло, и ходит, только чтобы меня и папу не расстраивать. Или чтобы отцепились, не знаю…       - Ну, может, терапия и так подействует? Все равно он слушает, выполняет какие-то задания. И он не один – среди людей, опять же, находится…       - Дай-то Бог! Но между терапиями он от всех по-прежнему прячется. Сейчас на лечебный сон пошел…       - Видишь, пошел же. Это очень хорошо, Шерри! – обрадовалась Донна.       - Не знаю… Мне кажется, он ходит туда, потому что там он закрыт в капсуле сна и его два часа никто не имеет права трогать…       - Ну, ничего, все наладится, – успокаивала Донна.       - Ты сегодня ела? – спрашивала Шерон, меняя тему разговора.       - Да… кажется… – Донна реально не помнила: – Вроде бы чашку кофе утром выпила…       - Это же не еда! А ты говорила, что еще и в отель перебралась…       - Да, так я буду ближе к Дженни…       - Это ясно, но кормят там плохо… Идем, попробуешь блинчики с ежевикой – они тут замечательные! Джаред их очень любит…       И так все время. То Шерон расшевеливает Донну, то Донна успокаивает Шерон. Так обе и держатся. А что еще матерям делать?       

***

      Нельзя сказать, чтобы на Джареда вообще никто не обращал внимания – это было бы не так. Альфы крутились рядом, даже парочка бет засматривалась: видимо, уже подбирали омегу в тройку. Но беты Джареда теперь не интересовали – ну, вот, нисколечко! А от альф тошнило!       Да и альфы вели себя странно: сползались на запах его феромонов, и так же молча испарялись. Его запах многим нравился, и они шли по шлейфу, как загипнотизированные, но увидев источник – двухметровую нескладную шпалу, многие шли искать счастья в другом месте. Джаред не урод, он почти и не изменился-то во время превращения – те же глаза остались, которые раньше так нравились Жен – чуть прищуренные, с хитринкой. Те же милые ямочки, те же родинки… Разве что уши торчали: раньше он носил длинную стрижку, почти до плеч, мог себе позволить – волосы у него густые, шелковистые, блестящие, как у мамы. А теперь у него короткие волосы, такие, какие успели отрасти под коконом – сантиметра три-четыре, и уши теперь оголились. Но это явление временное, у них у всех сейчас волосы короткие, даже у бет – все напоминают переболевших тифом, как те люди из прошлого, с картинок в учебниках истории. Но волосы отрастут, Джаред снова отпустит свои шикарные вьющиеся локоны до плеч и уши прикроются.       А вот куда деть рост? И длинные руки-ноги, которыми он теперь за все цеплялся – Джареду даже показалось, что за время превращения он еще немного подрос. И задница у него какая-то костлявая – у омег обычно попка подушечкой, славная такая. Может, она еще и нарастет, ведь Джаред впрыгнул на подножку этого «трамвая», считайте, в последний момент и не успел набрать до превращения положенный запас по весу. Чтобы не умереть от голода во время метаморфоза хватило, но вот на соблазнительные изгибы – явно нет. И лицо поэтому казалось длинным, как у коня, и ребра проступали, и кожа возле ключиц провалилась куда-то внутрь, и попа худая… Но это же временно, так?       Но альфам было, видимо, все равно, они ждать не собирались. Конечно, Джаред и не хотел никаких альф, но когда из души компании ты вдруг, в один момент, превращаешься в изгоя – больно же! Разве приятно, когда ты вообще больше никому не нравишься? Все уже парочками зажимаются, а он один, как тот указатель у дороги! Ужасно! Джаред и так-то страдал, а такое отношение обитателей коконария точно не придавало ему уверенности в себе и не давало поводов для того, чтобы встряхнуться.       Когда очередной альфа повертелся рядом в столовой, присел напротив, покрутил носом, подумал, молча пошел за десертом и не вернулся, Джаред психанул:       - Да манал я это все! Уроды!       Громко выдвинул стул и ушел, не доев свое пюре из брюквы! Забился в какой-то дальний уголок, где было поменьше народу. На групповую терапию снова не пошел…       …Шерон за стеклом опять достала из сумочки платочек…       

***

      Бессилие – вот главное слово, которое мучило Донну последние несколько дней. Выводило из себя, выматывало, не давало спать по ночам. Все меньше оставалось превращаемых, запертых в своих комфортабельных капсулах, и все больше превратившихся – бродящих по комплексу, слабых, похудевших, слегка дезориентированных. Или уже приходящих в норму: болтающих между собой, отдыхающих в саду, бегающих на дорожке, плавающих, играющих в игры, смеющихся, флиртующих… Но среди превратившихся не было ее сына – он все еще лежал там, укрытый непрозрачным колпаком, и Донне казалось, что о нем постепенно все забывают. Все, кроме нее.       Номер «89» – в этом крыле он один остался невскрытый. Те, кто вышел из коконов, могли еще спать в своих капсулах ночью или отдыхать днем, если им в капсуле было комфортнее. Или могли пойти в одну из комнаток-спален, скрытую от глаз посторонних посетителей – это каждый решал для себя сам, никто не мог указать, как лучше. Но в первом случае крышка с капсулы снималась, могла быть только опущена ширма, заслоняющая спящую особь от любопытных глаз туристов. И только Дженсен все еще лежал там, под куполом из мутного стекла – одинокий, без поддержки, без внимания. Ни слова сказать, ни улыбнуться, ни увидеть его, ни подержать за руку… Медики ходили мимо, сновали туда-сюда. Лишь изредка одна из этих безликих фигурок, затянутая в белый комбинезон, подходила к капсуле, наклонялась, смотрела на приборы, что-то подправляла. И каждый раз Донна замирала тревожно: ну может быть, уже? Может, началось? Но человек-термит шел дальше, затянутый в равнодушие, как в броню, и сердце матери обрывалось снова.       Бессилие – вот что было противнее всего! Когда мозг понимает, что она не может помочь, и Алан не мог бы. Да что говорить – даже врачи не могут! Но как же тяжко сидеть вот так, ждать и ничего не делать! Это мозг понимает, что терзания бесполезны и бессмысленны, но объясните-ка это сердцу!       - Ну, как? – это к Донне снова подошла Шерон, в который уже раз за день.       - Без изменений…       

***

      Что тут сказать? Как утешить новую подругу? Шерри уже не знала. Дженсен перележивал все мыслимые и немыслимые сроки, а они никак не могут ему помочь. А что, если случилось самое страшное? Что, если его метаморфоз пошел не так? Что, если органы Дженсена растворились и уже никогда не станут такими, как надо? Что, если теперь Дженсен займет место рядом с Чарли…       Уже начали выходить первые прошедшие превращение. Сегодня родственники встречали на выходе из комплекса несколько пар молодых людей. Счастливые слезы, улыбки, объятия… Шерри прошла сегодня мимо этих ликующих людей, прошмыгнула побыстрее – не могла радоваться вместе с ними. Тут поневоле станешь эгоисткой, когда кому-то хорошо, у кого-то радость, а Джаред… Но ведь Донне еще хуже! Те радуются, обнимают преобразованных детей, а Донне страшно. Просто страшно невыносимо! От бессилия, от неизвестности. И больно…       - Видела, в холле? – это Донна подала голос – бесцветный, усталый.       Шерон подошла ближе:       - Что именно?       - Капсулу с Чарли убрали… Сказали, Чарли умер – у него ночью остановилось сердце…       Шерон похолодела – ледяная волна пробежала от затылка по позвоночнику:       - Господи… – выдохнула еле слышно. А она ведь и внимания не обратила, так спешила.       Шерри тоже нелегко – ее сын все еще в плохом психологическом состоянии. В отвратительном! С ним даже начали проводить индивидуальную терапию, которая мало помогает. Но Джаред хотя бы жив. Миссис Падалеки была уверена, что он придет в норму – не сразу, так потом. Может, ему станет лучше дома, среди своих. Они окружат его заботой и вниманием, и Джаред оттает, примет себя. Найдет новых друзей, может даже, со временем полюбит какого-нибудь альфу, и у него все наладится. И он будет счастлив – непременно!       Но Донна… Как помочь Донне? И Дженсену? И всем остальным бетам и мальчикам, что еще находятся в плену своих медленно преобразующихся тел... Как им помочь?       

***

      О, снова туристы. Топают, как слоны, аж стекла дребезжат! Клацают своими камерами, жужжат, словно улей. Трутни! Нахлебники! Донна повернулась к подруге:       - Идем отсюда! – в ее глазах была мольба.       Шерри не спрашивала, куда. Главное, подальше. Потому что они сейчас начнут…       - Обратите внимание: там осталась одна нераспечатанная капсула под номером «89»… – начал экскурсовод громко. – Да, там, у левой стены… Преобразование особи в ней еще не завершено, но может начаться с минуты на минуту…       - А его можно как-то ускорить? – спрашивает кто-то из туристов, перебивая гида и волнуясь только о том, хватит ли заряда аккумулятора на его стереокамере на съемку, если превращение не начнется немедленно. Спрашивает каждый раз…       - К сожалению, это невозможно… Но, если начнется выход, я услышу сигнал на моем коммуникаторе и мы с вами быстренько вернемся. А пока давайте пройдем в…       Женщины этого уже не слышали, они ушли. Донна свернула на балкон – ей срочно надо было выйти на воздух – эти ненавистные стены ее душили…       

***

      Джаред больше не мог! Уже и прятаться стало трудно – толпы народу везде! Одинокие, как он, и парочки, и даже тройки. Одинокие – ладно, они тихие. Кто-то книжечку читает, кто-то рисует или просто вмыкает – пялится на пальмы и цветущий гибискус. Но парочки… Зажимаются везде, куда ни пойди, хихикают, щебечут. Не факт, что все друг с другом поженятся, но все же: жизнь у них бурлит, клокочет, а он… а у него остановилась!       И в спальнях теперь не спрячешься. Они маленькие, без окон, но звуконепроницаемые, удобные, с климат-контролем – выставляй себе комфортные условия, отдыхай, наслаждайся. Попробовал поспать днем, да, видно, то ли дверь неплотно прикрыл, то ли еще что. Почти уснул уже, как… Скрип, скрип, скрип… Вот же, черт! Накрыл голову подушкой, но это помогло ненадолго – в соседней комнате начал кричать омега. Пищать и стонать в оргазме… Зашибись, короче, как отдохнул! Поспишь тут, блин... Джаред поднялся, оделся и поплелся в летний сад. Хотел долбануть по двери спаривающихся соседей ногой, да передумал: они-то чем виноваты в его проблемах? Им хорошо, и ладно – пусть хоть кому-то будет хорошо.       Забился в оранжерее в дальний уголок. Но и там не нашел покоя! Снова на соседнюю скамейку парочка примостилась. Обнимались и целовались. И запах с собой принесли. Запах беты раздражал не сильно, но альфа… Распахся тут, блин! Остро так, зазывно…       Джаред скривился от тянущего чувства внизу живота. И трусы начали намокать. Вот же, черт! Автоматически потянулся к груди – почесать, да отдернул руку! Его будто током прошибло! Никогда такого не было. И главное – запах. Голова шла кругом! Это же признаки… признаки…       - Мы тут не одни, – произнес альфа тихонько, видимо, услышав запах Джареда.       - Ну и что? – ответила Женевьев так же тихо.       Снова послышались звуки поцелуев…       Это было уже слишком! Джаред вскочил, выпрыгнул из-за куста:       - Наверху есть спальни! – рявкнул.       Грубо получилось, но ему было наплевать – у него течка, блин, начинается! Он же омега, вашу мать, он имеет право на эмоциональную нестабильность! Получили омегу, вот и терпите омегу! Омегу с ПМС.       Жен уставилась на него, неудобно стиснутая в объятиях незнакомого альфы. Здорового такого, пахнущего, как… как секс. Молчала.       И Джаред ушел. Метался по комплексу, не зная, куда себя деть. В бассейне, что ли, утопиться?       Зарулил в крыло руководства, чуть ли не ногой распахнул дверь кабинета координатора комплекса – тот даже подпрыгнул от неожиданности! Такой же недочеловек, затянутый в ту же белую робу без лица.       - Я хочу выйти из коконария! – Джаред кипел.       - Как Ваша фамилия? – уже взял себя в руки координатор.       - Падалеки. Джаред Тристан Падалеки.       Термит глянул в компьютер:       - К сожалению, Вам придется еще потерпеть – психологи не дают добро на Ваш выход. Но если Вы хотите об этом поговорить…       - Проклятье! – Джаред злился, даже бумаги сдвинул на столе, часть их посыпалась на пол: – Я же не в тюрьме здесь! Или в тюрьме? Я вольный гражданин и… и у меня скоро течка! А я не хочу быть с течкой здесь, где вокруг дохрена тестостероновых нюхачей! Не хочу и не буду, ясно?!       - Молодой человек, пожалуйста, не волнуйтесь, – координатор, видимо, улыбался внутри своего колпака, – мы сейчас все сделаем. Заполните, пожалуйста, вот это прошение, а комиссия завтра же его рассмотрит.       - Меня не имеют права здесь задерживать насильно! – все еще бушевал Джаред.       - Конечно, не имеют. И не будут, можете не переживать, – успокаивал его общечеловек. – Как только комиссия…       Он бубнил еще что-то, но Джаред не сильно прислушивался – он торопливо писал. Рука еще плохо слушалась, буквы получались корявыми, но это не страшно – захотят, разберут.       А не разберут, так он передаст такое же заявление с письмом наружу, маме – для семейного адвоката. Тот разберет точно!       

***

      Донна зря думала, что за капсулой Дженсена уже почти не следят – чем дольше задерживался превращаемый в коконе, тем пристальней было к нему внимание. За каждой такой капсулой следили и через мониторы, и дежурный врач, да и в этом крыле все время находился кто-то из младших сотрудников комплекса – и днем, и ночью. С этой капсулы буквально не сводили внимательных глаз.       Коллинз как раз был на дежурстве. И он первым услышал тоненький сигнал на своем коммуникаторе. Глянул на сообщение: «Номер «89», разрыв кокона, тахикардия, признаки закупорки дыхательных путей…»       Началось!       Остальное увидит на месте. Бежать нельзя, все должно быть спокойно и размеренно – это закон! Он стольких уже принял на выходе из коконов, что даже сейчас его сердце лишь слегка ускорило бег, а все движения остались уверенными и спокойными. Никакой спешки и паники допускать нельзя, что бы ни случилось! Даже если остановка сердца, даже если смерть… тогда он лишь быстро, но спокойно отключит приборы и позовет на помощь кого-то еще, чтобы тихо и спокойно увезти капсулу к лифту…       Подошел, наклонился: сердце пациента билось, как у птички – быстро и поверхностно, но все еще билось! Поднял крышку капсулы: тихо жужжал насос – откачивал воды из разорванного кокона. Жидкости было мало: парень слишком перележал в своей оболочке и его кокон был обезвожен. Да и та жидкость, что осталась, была мутная, нехорошая…       - Тише, тише… – успокаивал Коллинз, пытаясь схватить мальчика за лихорадочно мечущиеся руки. Удерживал, взял трубку вакуумного отсоса, немного убрал жидкость изо рта: – Тише, я здесь, я помогу... Дыши, дыши, парень…       Мальчик хрипел. Пытался открыть подпухшие глаза, но у него не получалось. Выгибался, сучил ногами, бился коленями о бортики. Сейчас должен быть крик… Сейчас… Ну же! Но крика все не было. Миша ждал. Еще раз очистил рот, вытер салфеткой накопившуюся слизь, повернул парня на бок, чтобы выходила лимфа, если она попала в трахею – некоторым так проще сделать первый, самый главный, вдох. Ждал.       Ничего не происходило. Парень дышал, конечно, но хрипы издавал нехорошие, потом его начало рвать. Это было плохо – что-то шло не так.       - Дыши… Вдохни медленно, сильно, до диафрагмы, выгни спину…       Парнишка не слышал.       Да все они в первые минуты после выхода вряд ли слышат хоть что-то! Это врачи так, для себя, скорее, бубнят, для самоуспокоения – природа обычно все делает сама. Но, видно, не в этот раз. Тот дополнительный объем легких, что развился внутри кокона наряду с остальными преобразованиями, сейчас все еще заполнен жидкостью, новые альвеолы смятые, нераскрытые, нерабочие. Они похожи на воздушные шарики, что все еще стиснуты в упаковках, в которых их продают оптовики… А телу срочно нужен кислород! Одно дело спать в анабиозе и совершенно другое – бодрствовать. Двигаться, смотреть, слышать. Соображать, наконец! Пришедшему в сознание мозгу кислорода нужно вдвое больше, чем спящему. А половина легких у мальчишки все еще слипшаяся, как у новорожденного младенца.       Но он не младенец уже и это катастрофа! Те несколько сотен дополнительных альвеол, что наросли во сне, должны раскрыться и наполниться воздухом, только тогда они начнут работать: понесут кислород по телу, насытят мышцы и мозг. Это больно – отсюда крик, отсюда конвульсивные движения, как у утопающего! Но после обжигающей боли человеку становится легче, он быстро успокаивается: его сердечко начинает стучать ровнее, руки-ноги не бьются о бортики, не лупят подоспевших на помощь медиков. И уже через пару минут преобразившаяся особь начинает открывать глаза, слушать указания врачей, подчиняться, помогать…       Но не этот мальчик – этому было плохо.       Коллинз ждал. Прошла минута, потом две, а мальчик все еще барахтался в несуществующем водоеме, все еще хрипел: воздух с трудом проходил внутрь, грудь под ошметками лопнувшей темной кожи неестественно западала, боль разрывала его изнутри, а толку не было – сделать нормальный вдох он не мог. Пора было звать кого-нибудь на помощь – у номера восемьдесят девять не раскрывались легкие…       

***

      А там, за стеклом, в смотровой галерее, не видимая и неслышимая внутри, не обращающая внимание на подбежавшую группу туристов, их клацающие и жужжащие камеры и торопливо комментирующего происходящее гида, кричала и билась в отчаянии Донна Эклз…