Коконнат

      Она понимала, что повышает голос, и понимала, что это бесполезно, но эмоции переполняли ее и не давали вести себя адекватно.       - Пожалуйста, спасите моего сына! Хотите, я на колени встану…       - Нет-нет, что Вы! – внешний координатор не давал женщине опуститься на пол, придерживал за плечи.       - У Вас же тоже есть дети, подумайте, что бы чувствовали Вы в подобной ситуации… Я как мать Вас прошу! Как человек… Я… подпишу любую бумагу, мы заплатим деньги, я…       - Дело не в деньгах, миссис Эклз…       - Я сделаю все, что угодно, только спасите!       - Я не могу…       - Сделайте же хоть что-нибудь!       - Мы делаем, что можем…       - Вы ничего не делаете. Все его бросили, только один сотрудник все время крутится рядом, пытается помочь, поддерживает… Врач… ну или кто он там… Может, есть какой-то укол или еще что-то…       - Мы не можем применять препараты, Вы же знаете. По закону не можем…       - Мне плевать на закон! – горячилась Донна. – Мой ребенок умирает, а Вы мне рассказываете про какой-то закон! Спасите моего сына, а потом пусть меня осудят по закону…       - Осудят не Вас, миссис Эклз, а того доктора, который решится на реанимационные меры, и осудят жестко. Вы же знаете правила: для сохранения чистоты Вашего вида…       - Мне плевать на наш вид! Меня интересует только мой сын! Вы же можете его спасти, а потом просто исключить из программы размножения! Если у него не будет детей, он не понесет свои гены дальше, даже если с ними что-то не так! Пусть будет бездетный, но только живой…       - Я не могу, понимаете? – спорил доктор. – Это не тот случай! У него не раскрываются легкие, и если все останется так, как есть, это все равно будет не жизнь! Это все равно дыхательный аппарат и инвалидное кресло. Ему нельзя будет волноваться, наклоняться, ходить… Да он умрет во время первого же оргазма! Он просто потеряет сознание от кислородного голодания и его мозг впадет в кому!       - У него что, нет шансов… – Донна в отчаянии заламывала руки.       - Шанс есть. Но он должен это сделать сам! Он либо справится, либо… – доктор замолчал.       Но несчастная мать продолжила за него:       - ...либо умрет. Но он и так умирает вот уже шесть часов. И ему больно, он страдает – как же Вы не понимаете!       - Миссис Эклз, как отец, я Вас понимаю, но есть же…       - Ничего у Вас нет! У Вас нет сердца и совести! У всех Вас! – кричала Донна. Даже ладонью по столу ударила.       Координатор вздохнул: как человек и врач, он прекрасно понимал эту несчастную женщину, но как специалист и руководитель, наделенный всей полнотой власти и ответственности за свой труд и за будущие поколения… Он вздохнул еще раз и нажал кнопку переговорного устройства:       - Охрана, подойдите, пожалуйста, в мой кабинет…       - Охрана? – Донна подняла на него полные слез глаза: – Вы хотите выбросить меня отсюда с помощью охраны?!       - Нет, миссис Эклз. Я хочу, чтобы Вас провели к психологу – Вам там сделают укол успокоительного, и там Вы сможете спокойно поспать…       - К черту сон! Вы… Вы просто негодяй и… и фашист!       Донна вылетела из кабинета, красная от гнева. Прошла мимо крупного охранника – он ее не тронул, лишь проводил сочувствующим взглядом…       

***

      Дженсен дышал, боролся, сжимал побелевшими от напряжения пальцами края бортиков. Вот уже несколько часов ему было больно, и только один из недочеловеков все это время не отходил от него. Они все, конечно, похожи, как фасолины в мешке, но Дженс уже знал, что это он – все время он: и пить приносит, и чистые простыни, и убирал, когда его рвало, и гладил успокаивающе по руке, и уговаривал своим механическим, видоизмененным, но все же полным участия, голосом.       Лекарственные препараты в таких случаях применять запрещено, но кое-что сделать можно было, что Коллинз и делал – физраствор ввести разрешается, чтобы восполнить в истощенном долгим метаморфозом организме парня воду и необходимые соли. Дать комплексные витамины с микроэлементами можно. Обтирать тело влажными полотенцами можно. Принести дополнительную подушку можно тоже. И разговаривать, держать за руку, поддерживать, отвлекать разговорами, давать советы. Уговаривать дышать, быть сильным, продолжать бороться и надеяться на чудо. Напоминать, что его ждут дома, что его там любят и что не надо огорчать папу и маму, и даже вредную младшую сестру своей слабостью. Что надо стараться выжить, даже если на это нет сил.       Парнишка держался, как мог. Но ему было трудно и больно. Что за ним наблюдает мама, Дженсен не видел, но догадывался. Коллинз прикрыл, правда, капсулу номер 89 от смотровой площадки ширмой – нечего туристам на такое глазеть! Да и маме этого мальчика так будет легче…       - У тебя там мама? – спрашивал.       - Мама… – Дженсен дышал с трудом, – может… кто-то… еще… но пропуск… делали на маму…       - Как ее зовут?       - Донна… Донна Эклз…       - Может, передать ей что-то? Это не запрещено. Записку, письмо…       - Передайте… передайте… – Дженсен задыхался, откинулся мокрым от пота затылком на подушки… – что я ее… люблю… и что мне жаль… больше… ничего…       - Друзья, подруга, может быть, еще кто-то…       - Джаред… Джаред Пада… леки…       - Что ему передать?       - Джареду, что я… что… нет, ничего не надо…       - Вот и хорошо! – Коллинз ободряюще сжимал ладонь мальчика. – Поправишься, сам передашь.       Такая ладонь горячая… Коллинз взял пинцет, снял с руки куски кокона. Мальчик слишком долго перележал в коконе и его старая кожа почти что мумифицировалась – потемнела, скукожилась, кое-где прилипла к новой. Снимал осторожно – кусочек за кусочком. Даже если парню немного больно, в груди у него больнее, поэтому надо снимать, раз ничего другого делать нельзя. Миша делал, что мог, а сердце болело…       Обнажалась кожа – участок за участком. Светлая, молоденькая, даже слегка розоватая. И светлые волоски на ней. Тонкая, гладкая – вроде, мальчика сюда помещали полного, даже толстого. Ведь Коллинз ничего не мог перепутать? Это была первая капсула, к которой его подвели на вводной инструкции, а туда как раз ложился мальчик. Не слабый такой мальчик – килограмм на сто, если не больше! А что осталось? Чуть больше половины.       Коллинз даже в медицинскую карточку заглянул: ввел код на экране в боку капсулы преобразователя, сверился. Так и есть: Дженсен Эклз, номер 89, начальный рост 183 см, вес – 104,3 кг. Ну, пускай даже литров 10-15 – это лишняя вода, которую организм запасает рефлекторно перед началом метаморфоза. Все равно то, что остается – это не слабо. А тут… Куда все подевалось?       Очистил одну руку, бережно смазал защитным кремом. Красивая рука, не толстая, бицепс четко очерчен, на предплечье выступают вены, жира нет. Все, как положено. Нормальная человеческая рука нормального парня. Все как и должно быть… только легкие дышать не хотят.       Перешел на вторую руку, очистил и ее тоже. Дальше – грудь, крупные ломти отмершей коричневой кожи, а под ней – светлая, чистая. На груди волоски тоже уже пробиваются – мягкие, русые.       - Как… как тебя зовут… – хрипел Эклз.       - Ты же знаешь, мы не имеем право называть свои имена… – вздохнул Миша.       - Надо… мне надо…       - Что надо? – Миша подумал, воды или еще что-то…       - Звать… как-то…       Как же трудно ему говорить! И голова, видно, кружится – он часто прикрывает глаза, темные от боли, с расширенными зрачками.       - Зови… зови меня Ка!       - Ка?       - Это первая буква моей фамилии.       - Ты… врач?       - Интерн, – соврал Коллинз.       - Отку…да…       - С Земли… Лучше не разговаривай, береги силы. Я сейчас вернусь.       Разрешено еще кое-что. Прямое физическое воздействие, без препаратов и операционного вмешательства. Коллинз вернулся быстро:       - Бери!       - Что… это… – Дженсен силился присесть.       - Перчатки. Стерильные. Попробуй надуть.       Это может помочь. Иногда помогает. Можно было бы воздушные шарики, но шариков здесь нет.       Дженсен пробовал, прижимал перчатку к губам, дул. У него не получалось, какие бы он не прилагал усилия. После очередной попытки, побледнев, упал на подушку, выронив перчатку. Миша схватил кислородную маску, поднес к лицу мальчика:       - Спокойно. Дыши, дыши. Отдохнешь, попробуем еще…       - Не … выходит…       - Я понял. Но мы будем пробовать. Снова и снова. Можно еще попробовать чихнуть. Ты от чего чихаешь? Я принесу из кухни – перец, розмарин, укроп…       - Внутри больно… порвать можем, – Дженс закатывал глаза.       - Но это хотя бы шанс. Мы используем все шансы, слышишь, Дженсен Эклз, мы не будем расстраивать Донну! Обещаешь? Скажи мне, ты обещаешь бороться?       - Обещаю... не хочу… расстраивать…       - Вот и хорошо. Отдышись немного, и мы попробуем снова…       

***

      Теперь пришла очередь Донны плакать безутешно, а Шерон ее успокаивала. Они не видели, что происходит в капсуле и около нее, видели только ширму и что кто-то из белочеловеков периодически уходит и возвращается снова. Но то, что ширму не убирают, говорило само за себя – красноречивее слов или любых объяснений.       - Шерри, неужели они ничего не сделают? – плакала Донна.       - Должны сделать, дорогая. Может, ситуация еще не критическая! Может, Дженсену постепенно становится лучше? Но если станет плохо, они вмешаются – не могут не вмешаться!       Шерон еще что-то говорила, но она сама знала, да и Донна это понимала, что это все бред! Ему не помогут, пока организм сам не справится с проблемой. Он сейчас там один, разве что этот червячок в белой шкурке бегает туда-сюда и пытается что-то сделать: не отходит надолго, суетится, придумывает что-то. Но все равно – это же чужой червячок, не родной, даже не их вида. Какой же мелочной по сравнению с горем Донны казалась ей теперь своя собственная проблема! Подумаешь, мальчику не понравилось, что он омега? Сколько таких? И ничего – живут себе, успокаиваются, находят пару, создают семью, детишек рожают. А тут…       Донна плакала, а Шерон обнимала ее и плакала вместе с ней.       

***

      Коллинза уже в третий раз вызывали к внутреннему координатору – морозиться больше он не мог, иначе его отстранят от выполнения обязанностей.       - Дыши, слышишь? Я вернусь. Узнаю, что хотят, и сразу вернусь, ясно?       - Дышу… я дышу… – Дженсен, бледный, придерживал маску у лица.       

***

      Коллинз стоял понуро, перетаптывался с ноги на ногу.       - Если Вы не пойдете сейчас же отдыхать, я аннулирую Ваш контракт! – возмущался начальник.       - Но там пациент… – пытался возражать Миша.       - Всегда есть пациент. Или два. Или три. Но есть штатное расписание, соблюдать которое Вы обязаны! А я, между прочим, несу уголовную ответственность за Ваше здоровье и психику, и если с Вами что-нибудь произойдет…       - Я могу еще одну смену…       - Мистер Коллинз! – начальник даже привстал со своего кресла: – Дело не только в выносливости! Не забывайте о костюме – если из него начнет просачиваться запах, Вас больше не допустят в зал, и Вы вообще больше не вернетесь к так полюбившимуся Вам пациенту. Немедленно идите в блок для персонала, снимайте спецодежду, проходите санобработку и ложитесь спать! Иначе последствия могут быть для Вас печальными! Ясно? А у номера 89 пока подежурит другой сотрудник – я лично об этом распоряжусь.       - Ясно. Спасибо… – Коллинз и правда уже падал с ног, задержавшись возле Эклза после окончания своей смены на шесть часов.       Он только надеялся, что когда он вернется, Дженсен все еще будет жив…       

***

      Проклятье! Да что ж такое!       Контролер-альфа не пропустил его – это впервые за все время! Коллинз спешил, и то ли не домылся, то ли вспотел, когда одевался, и испачкал потом комбинезон, то ли плохо герметизировал свой костюм, но альфа на выходе из помещений для персонала крутанул носом, скривился:       - Запах есть. На повторную санобработку!       Проклятье! Почему, когда спешишь, всегда случается какая-нибудь лажа?       

***

      Рано утром Шерон была уже в коконарии. Даже Джареда не пошла разыскивать – сразу направилась к смотровой площадке, откуда видна была капсула 89. И, конечно, обнаружила там Донну – молчаливую, осунувшуюся.       - Донни, ты хоть спала?       - Что? – миссис Эклз не слышала. Или не слушала. Она смотрела сквозь стекло на ширму, заслоняющую от нее ее дорогого мальчика.       - Ты с вечера здесь?       - Да… Я подремала в кресле часок… или два…       - Надо поспать. Пойдем, я отведу тебя в отель…       - Я не могу – там Дженни… Он все еще там…       Он все еще был там…       

***

      Дженсен все еще был там. Слабый, но живой. Измученный болью и бессонной ночью, все еще с кусками старой кожи на лице.       Интерн, что дежурил возле него ночью, поднялся навстречу Коллинзу со стульчика:       - Я очистил ноги и спину. Половые органы тоже – более-менее…       - Как он?       - Без изменений… – и спокойно ушел отдыхать.       Коллинз наклонился, взял Дженсена за руку. Эклз поднял на подошедшего общечеловека вымученные глаза:       - Ка?       - Это я, – Миша присел на стульчик. – Как ты себя чувствуешь?       - Плохо… больно… голова кружится…       - Доктор осматривал?       - Кажется, был кто-то… я не помню…       - Ты спал?       - Нет… не знаю…       - Ясно, – Коллинз больше не собирался безропотно смотреть, как умирает его пациент. Оглянулся воровато – на них никто не смотрел. Понизил голос: – Знаешь что, Дженсен Эклз? Мы с тобой еще одно дело попробуем…       - Надувать… не выходит… бесполезно…       - Я знаю. Не надувать… Дай мне лишнюю подушку и ложись. Надо задержать дыхание. Насколько сможешь долго. Выдохнуть, а когда воздуха станет совсем не хватать, но только совсем-совсем… Так вот, тогда сделаешь самый глубокий вдох, как после ныряния на глубину, ладно? Самый сильный, какой сможешь!       - Это… поможет… расправить…       - Обязательно поможет! Все запомнил? Тогда вдохни три раза спокойно, выдохни все что есть внутри, а потом задерживай дыхание.       Дженсен старался. Дышал, как мог. После третьего раза задержал дыхание…       

***

      Миша врал. Он не интерн. Он дипломированный врач-экстремолог. Это медик, изучающий, как ведет себя организм в экстремальной обстановке. Стресс и все такое. И его научный руководитель занимался коконизацией, писал статьи в журналы и в Космонет, и вот он описывал один случай… Впрочем, не до лекций сейчас.       Коллинз наблюдал за Дженсеном: его лицо, там, где кожа уже очистилась, краснело, а глаза выпучивались, напряглась шея и на ней вздулись вены…       - Еще можешь терпеть? – Дженсен покачал головой отрицательно, но еще продолжал терпеть. – Нет? Еще немного… еще …. И еще чуть-чуть…       И тут Ка взял подушку и…       

***

      Она кричала. Дженсен, сопротивляясь, барахтался, царапался, бил ногами. Одним из ударов сбил ширму в сторону, и Донна со смотровой площадки увидела, как один из общечеловеков душит ее сына подушкой. Дженсен боролся за свою жизнь, а Донна кричала так, что ей казалось, что она может докричаться сквозь звуконепроницаемое стекло:       - Помогите! Вы что, не видите, что он делает?.. Оставь в покое моего сына! Оставь его в покое! Вызовите охрану! Спасите моего сына!       Шерон держала ее за плечи, пока Донна медленно оседала на пол, но и она сама глядела сквозь стекло с ужасом…       

***

      И тут внезапно все закончилось!       Миша отнял подушку от лица Дженсена, тот вздохнул и… закричал. Острая боль пронзила грудь. Не такая, как раньше: тупая, ноющая, кусающая в районе диафрагмы. Теперь будто лезвием полоснуло! Адреналин все еще стучал в висках, пот лился градом, зато в легкие хлынул сладкий воздух – много, очень много, хоть залейся им теперь от макушки до пяток!       - Все, тихо, все… – Коллинз отбросил подушку, кинулся к нему, обнял, прижал его голову к белому комбинезону, гладил по влажным волосам: – Все закончилось... теперь все будет хорошо… Дыши… Все хорошо…       Дженсен еще поначалу отбивался, но постепенно успокоился, по его лицу текли слезы. Он дышал глубоко и свободно, а голова кружилась уже от кислорода, заполняющего мозг и ткани. И от ощущения, что он жив. И теперь будет жить.       К ним еще прибежали общечеловеки – запыхавшиеся, испуганные тем, что произошло. Остановились, смотрели, но Мише было все равно. Пусть глазеют: он провернул то, что хотел! Он обнимал своего пациента и шептал:       - Дыши, мой мальчик, дыши…       Дыши…