Кровь цвета неба

Чонгук сегодня слишком оживлен, даже больше чем обычно. После того дня они ничего не говорили о произошедшем, только иногда украдкой поглядывали друг на друга. Но сейчас младший был увлечен, рассказывая Тэхену о своих тренировках. Кажется он вкладывал в это не меньше сил, чем в сами тренировки, старательно все визуализируя и не упуская важных деталей. — И я с разворота перекинул его через себя, — Чон показал свой прием на призрачном сопернике, ловко избегая его несуществующие удары. — Я даже слышал, как у него что-то хрустнуло. Тэхен улыбался, слушая его и внимательно наблюдая за боем младшего с тенью. Они почти дошли до дома Чонгука, вдали уже виднелся тот самый поворот, где друзья расходились каждый по своей дороге. — В общем, я был крут, — самоуверенно подытожил Чон и одарил Тэхена широкой улыбкой. Заметив, что совместной дороги им осталось не так уж и много, Чонгук замедлил шаг и восстанавливал свое дыхание после его демонстративных приемов. — Тэхен, — прозвучало немного нерешительно. — М, — старший обернулся к отстающему Чонгуку, который, набрав в руки снег, лепил из него неразборчивые фигуры и, тут же их разрушая, выкидывал ледяные комки в сугробы. — То, что ты заикаешься, — Чон старательно избегал зрительного контакта, тогда как Тэ пытался заглянуть ему в глаза. — Это ведь лечится. Тэхен тут же помрачнел и глубоко вздохнул. — М-мне не п-помог-гло ничег-го, — желая на этом закончить эту тему, Тэхен, отвернувшись, пошел быстрее. — Подожди, — Чонгук догнал старшего. — Но ведь нельзя, попробовав один раз, сразу сдаться. — От-ткуд-да т-тебе знать? — Тэ резко остановился и сердито смотрел в лицо Чона, вставшего перед ним. — Если бы старался, может не заикался бы, — сказал Чонгук твердо, но в выражении лица и во взгляде просвечивало некое чувство вины за сказанное. — Попытайся еще раз. От такой прямоты младшего в Тэхене стала закипать злость, и, возможно, он многое хотел бы сказать или же коротко послать Чонгука, но ни то, ни другое не вяжется с дефектной речью. Обойдя Чонгука, старший грубо задел его плечом и перешел чуть ли не на бег. — И так всегда, — прокричал ему вслед мерус, оставшийся позади. — Долго ты еще будешь от всего сбегать? — Тэхен замер и часто дышал, пытаясь совладать с собой. — Если не получается, нужно пытаться снова. Опять неудача, значит еще раз! — Да что т-ты з-знаешь?! — Тэ обернулся к Чонгуку, глядя ему в глаза. — Знаю, что ты должен стараться! Сделать хоть что-нибудь, чтобы над тобой не смеялись и не издевались! Как трус, ты прячешь свое лицо перед этим Кисоком, который даже ниже и младше тебя! — Чон говорил все громче, и каждым словом, словно пощечиной. — Тебе нравится?! Что ты вечно стоишь, как придурок? Толкни, ударь или вообще укуси, я не знаю. Но не стой, опустив голову! Раздражаешь! Хоть что-нибудь… Чонгук прервался, глубоко дыша. Его грудь заметно вздымалась при каждом вздохе, испуская из легких клубы пара. Заметив, как покраснели и увлажнились глаза Тэхена, младший сделал шаг к нему ближе. — Я не смогу постоянно быть рядом, — опустив голову, тихо проговорил Чонгук. Он услышал тихий всхлип и, боясь именно этого, вновь посмотрел на старшего. Как же Тэхен, будучи старше Чонгука почти на два года, умудрялся казаться таким маленьким рядом с ним. Крупная капля слезы скатилась с его глаз, проложив на смугловатой коже щеки влажную дорожку, и кончик носа, c маленьким родимым пятном, немного покраснел. Длинные, черные ресницы в слезах, было видно даже отсюда — в нескольких шагах от Чона. Губы, что часто демонстрировали его необычайную квадратную улыбку, мелко дрожали, не давая новым всхлипам вновь сотрясти воздух. Чонгук медленно подошел к нему, выдержав злостный взгляд Тэхена. — Я т-так н-над-доел тебе? — прошептал старший, так как говорить громче он не мог, пытаясь не расплакаться еще сильнее. — Т-тебя ни-никто не прос-сил быть р-ряд-дом. — Ты идиот? — покачал головой Чонгук, и Тэ выжидающе посмотрел ему в глаза, требуя продолжения. — Меня исключают из школы, — тяжело выдохнув, назвал причину Чон. — Папа вчера был у директора: нам дали время, пока мне не подберут новую школу. Думаю, что эта неделя последняя здесь. Тэ шире распахнул глаза, из которых потекли новые капельки слез, и громко шмыгнул носом. — П-почем-му? Эт-то из-за т-той др-раки? — Да. Обида на весь белый свет заполнила юное сердце Тэхена, и сильнее этого был лишь страх того, что не будет теперь у него друга по имени Чон Чонгук, к которому он успел привязаться. — Из-за мен-ня, — слезы все же потекли сильнее. — Если бы не ты, у этого выродка разбит был бы не только нос, — Чон озабоченно смотрел на заплаканное лицо Тэ. — Перестань уже плакать, — Чонгук неловко провел тыльной стороной пальцев по его щеке, стирая холодные слезы. — Пр-рост-ти, — всхлипнул Тэхен и виновато уставился на младшего своими огромными глазами, всем своим нутром проклиная свою слабость и слезы. Поддавшись порыву, Чонгук грубовато обнял Тэ, одной рукой прижимая его к себе за голову. Ему было неудобно и так непривычно. Впервые он кого-то обнимал, впервые ему пришлось кого-то утешать, но стоять просто так было невыносимо. Чон злится на себя, что вместо слов объяснений старший услышал упреки в свой адрес, если совсем уж мягко выразиться. И теперь Чонгук не знает, какие слова нужно говорить, может нужно похлопать по спине, как это делают в фильмах. Но ведь Тэхен не девчонка, может и обнимать его не следовало. В голове полная неразбериха и новые задачи, которые возникают у любого, кто сталкивается с подобным в первый раз. Только одна мысль все же вылетает из него в виде вопроса вслух, в нем немного дружеской усмешки и укора, но больше неподдельного тепла. — Не думаешь же ты, что после перевода я от тебя отстану?

❖❖❖

Чистота звонких нот, глубина басов завораживает. Пальцы порхают над белыми и черным клавишами, которые только на вид все одинаковы, но каждая из них будто обладает своей жизнью, настроением. Юнги, не отрывая глаз, следит за движением пальцев Чимина, и желание попробовать так самому растет все больше с каждым последующим исходящим из рояли звуком. — Чимин, будь внимательней, — учитель мягко постукивает пластиковой указкой по его пальцам. — Здесь ударение на вторую ноту. — Простите, — Пак тушуется и нервно выдыхает. — У меня все никак не выйдет. — Ничего, — пожилой мужчина приободряюще похлопал мальчика по спине. — Ты — сын талантливейшего из пианистов. Это у тебя в крови, просто на все нужно время и усердие. При словах учителя о крови, Юнги нахмурился и отвел взгляд в сторону, не скрывая своего недовольства, но, к счастью, он стоял позади них, лишая их возможности узреть его выражение лица. — Пожалуй, закончим пораньше. Ты сегодня особенно рассеян. — Хорошо, учитель. Собрав свои записи и нотные тетради в кожаный поношенный портфель, старик попрощался с юным мерусом и вышел из комнаты. Стоило Чимину остаться наедине с Юнги, он тут же переключил все внимание на него и молча уставился на старшего, открыто ему улыбаясь. Мин в это время собирал его рюкзак заглядывая в расписание меруса, что лежало на столе. Хотя вернее будет сказать: закидывал в сумку, не заботясь о сохранности учебных принадлежностей. Кожей он ощущал на себе взгляд Чимина и всеми силами пытался игнорировать его. Но раздражение все нарастало, Юн, обреченно выдохнув, выпрямился и ответил младшему едким выражением лица. — Долго будешь пялиться на меня? — рубер сдвинул брови в переносице. — Иди одевайся. У тебя сейчас дополнительные занятия. Улыбка Чимина тут же померкла, и он сердито поджал губы. — Даже на выходных одни занятия. Юнги боковым зрением улавливает то, как Чимин лениво направляется в гардеробную, и заканчивает сборку его сумки. Пока он ждет меруса, его взгляд неосознанно возвращается к роялю, желание прикоснутся к гладкой поверхности клавиш становится все сильней. Такой элегантный и величественный, глядя на него, Юнги начинает верить в то, что не достоин его касаться. Не от того, что рожден рубером, а от ощущения ущербности своего положения. Не долго думая и подтянув выше белые перчатки на руках, Юнги подходит к роялю и нерешительно тянется к нему пальцами. — Тебе нравится рояль? — внезапно прозвучал голос Чимина, и Мин резко отпрянул, сжав пальцы в кулак. — Хочешь попробовать? Юнги смотрит недоверчиво, подозревая подвох, но «хочу» так и рвется наружу, поэтому не допуская такой возможности, он только берет в руки собранную сумку Чимина и выходит из комнаты. — Нравится значит, — задумчиво улыбается Чимин. — Долго еще ждать? — вздыхает Пак, обращаясь к Юнги. Занятия закончилось десять минут назад, но машины все не было. Сидя в темном коридоре, Чимин чуть ли не подрывается со стульев встречая каждого вошедшего, но, не узнав в нем своего шофера, снова никнет в плечах, обремененный ожиданием. Он расстегивает свое плотное пальто и стягивает заранее надетую шапку. — Может пойдем пешком? — младший, немного наклонив голову, заглядывает Юнги в глаза. — Дом не слишком далеко. Я так давно не гулял. В ответ привычное молчание и отсутствующее выражение лица. — Так трудно ответить? — негодует Чим, хмуря брови и откидываясь на спинку стула. — Когда не хочешь отвечать, трудно. Чимин снова наклоняется к старшему и долго разглядывает, тем самым действуя Юнги на нервы, но первого это совершенно не волнует. — Тогда и спрашивать ничего не буду, — сделал вывод Чимин и чему-то внутри себя победно улыбнулся. — Я пошел. Пока Юнги осознавал сказанное мерусом, Пак бодро поднялся на ноги и стремительно направился к выходу уверенной походкой. И только после того как он исчезает за входной дверью, до Мина доходит смысл его слов. — Чертов мерус, — шипит Юн и следует за Чимином, что-то бормоча себе под нос. — Знал, что пойдешь за мной, — просиял Чим и надел шапку, стоя у лестницы к зданию. — Как будто у меня есть выбор, — ворчит Юнги, спускаясь к Чимину. — Пошли, — уговаривает его младший. — Надоело сидеть дома и целыми днями заниматься, как и тебе, наверное, тоже. Смотри, сегодня солнце, — щурится мерус от отраженного кристалликами снега солнечного света. — Так, в какую нам сторону? — не дождавшись ответа, оглядывается Пак, вспоминая траекторию дороги, по которой они обычно приезжают сюда. Юнги только тяжело вздохнул и, без труда определив правильное направление, прошел вперед, оставив меруса позади. Юнги идет быстро и слышит, как Чимин идет за ним, временами громко пуская комментарии о чем-нибудь увиденном. Ему кажется, что пройтись пешком было не так уж и плохой идеей. Холодный воздух приятно наполняет легкие, сознание под влиянием свежести становится яснее, и, пока они идут, все становится не настолько утомляющим. Переходя небольшой мост над покрывшейся льдом рекой, они, не сговариваясь, одновременно останавливаются и, чуть перегнувшись через массивные металлические прутья, смотрят вниз, вглядываясь в гладкую поверхность льда. — Пойдем туда? — у Чимина загорелись глаза пуще прежнего, почти заражая Юнги этой же идеей, но последний, взглянув с высоты на крутой спуск к реке, тут же передумал. — Нет. — Да ладно, я ведь вижу, что ты тоже хочешь, — Чимин разворачивается, и обогнув мост, смело стал спускаться по склону к реке. — Круто! — воскликнул мерус, едва ступив на лед. Юнги уже подошел к спуску, глядя на веселящегося Чимина, который старательно балансировал на замерзшей поверхности реки, махая руками и громко вскрикивая, все-таки упал. Желания спуститься не прибавилось, но Юн едва не рассмеялся, когда Пак, пытаясь встать, вновь распластался на льду животом. — О! Я вижу, как течет вода! — восторгается Чимин, лежа на льду и всматриваясь вглубь. «Видит воду?» — мысль приходит запоздало, когда со стороны реки слышится какой-то треск. Чимин, стоя на четвереньках, сначала замер, но, решив, что успеет встать, он поднялся на колени, после чего трещина увеличилась, и у ног меруса появились новые мелкие. — Не вставай! — крикнул Юнги, он хотел было сказать, чтобы младший пополз, но, боясь, что лишнее движение приведет к худшему, замолк на полуслове. — Юнги, что мне делать?! — голос Чимина дрожит, в то время, когда тело застыло в ожидании худшего. — Не двигайся! — приказал Мин, снимая с себя сумку и свой пуховик. — Мне… Мне кажется, лед выдержит, если я попробую проползти на коленях. — Нет! Не двигайся! Но Чимин пропускает его слова мимо ушей, и на свой риск начинает медленно двигаться в сторону берега, помогая себе руками. Лед предостерегающе трещит, но Чим не останавливается — теперь уже поздно. Юнги затаил дыхание, наблюдая за всем этим, и облегченно вздыхает, когда Пак, оставив огромную трещину позади, подобрался немного ближе к берегу. — Фух, — нервно смеется Чимин. — Я испугался, — проговаривает он и поднимается на ноги. В эту секунду раздался грохот, и одна нога меруса проваливается под лед. — Юнги! — успевает прокричать младший прежде чем проваливается в ледяную воду полностью. Мин не замечает, как минует склон и оказывается у самого льда. Чимин кричит, зовя на помощь и хватаясь за края проруби. Ему не хватает сил, и руки скользят, не давая схватится получше. Юнги лег на живот, предварительно сняв с шеи шерстяной шарф, и, помогая себе руками, в течение минуты оказался вблизи от меруса. — Чимин! — рубер пытается перекричать его, что в панике безостановочно надрывал горло. — Чимин! Заткнись! Как ни странно, это подействовало и мерус замолк, с надеждой глядя на рубера в метре от него. — Сейчас я перекину тебе шарф, попробуй подтянуться по нему, понял? — Да, — всхлипнул младший. Шерстяная ткань оказывается у Чимина, и он, крепко держась за него, старается вытянуть свое тело на поверхность льда, но каждая новая попытка заканчивается тем, что пластина замерзшей воды надламывается под ним, стоит мерусу выкарабкаться из воды до груди. Сил остается все меньше, вода настолько холодная, что невозможно полноценно вздохнуть. — Подожди, — прокричал Юнги, когда Чимин уперся локтями о лед. — Не двигайся, я постараюсь тебя вытянуть сам. — Юнги, — взмолился Пак. Юнги подполз чуть ближе, раздался новый треск, но рубер быстро хватается за мокрое пальто Чимина и тянет на себя, практически безуспешно стараясь не подтягиваться к нему самому. Все длится не больше пяти минут, но они кажутся им вечностью. И только огромная удача, может быть чудо, является причиной тому, что Чимин все же оказывается на льду. — Ползи! — командует Юнги и тянет его к берегу. Из последних сил, Чим вяло двигает руками, по-большему счету, у него это получается лишь благодаря руберу. Добравшись до самого подножья склона, они, наконец, останавливаются. У младшего совершенно потерянный взгляд, истощенный физически и морально, его трясет. Губы лилово-синего оттенка, и даже с моста можно было бы услышать, как у меруса стучат зубы. Он что-то говорит, но от дрожи не разобрать и слова. Юнги сдирает со своих рук промокшие перчатки, и, несмотря на запрет, совершенно бессмысленный сейчас, касается его голыми руками, снимая с младшего пальто, с которого вода текла ручьем, и все то, что было снизу. Он недолго думает над тем, что делать с его штанами, и в итоге решает оставить их. Своей шапкой он растирает тонкое туловище Чимина и, сняв свой пуховик, одевает его на голую кожу меруса, натянув на мокрую голову капюшон. Юн рывком поднимает его на ноги, и у ботинок меруса образуется небольшая лужица голубоватого оттенка. «Кровь» — думает Юнги и, наклонившись, пытается подвернуть его начинающие леденеть джинсы, но безуспешно. — У тебя же есть деньги? — спрашивает Мин, и ответом ему служит кивок, то ли утвердительный, то ли отрицательный, не понять. Рубер кидает взгляд на сумку оставленную на вершине склона. С огромным трудом взобравшись по склону с Чимином, Юнги подбежал к сумке. В одной рубашке, он и сам стал замерзать, пальцы рук закоченели, совершенно не слушаясь. Отыскав кое-какие деньги, Юнги голосует и всячески машет руками в попытках остановить машину, когда проезжает очередной редкий автомобиль. Но те, вероятно принимая мальчиков за руберов, не останавливались, что вынудило Юнги едва ли не броситься под транспорт. В теплом салоне Чимину становится немного лучше, однако стоило ему согреться, и боль в ноге дала о себе знать. Путь до особняка Паков был не долгим, и водитель, всю дорогу жалующийся на промокшие сидения, замолчал, как только Мин указал ему на дом. К машине подбежали охранники, завидев молодого господина. Ничего разъяснять им не пришлось, и один из них, подняв мальчика на руки, понес Чимина в дом. Оставив водителя на других, Юнги тоже зашел в особняк, сразу же направившись в комнату меруса. Над Чимином уже хлопотали слуги и Кито. — Осторожно, — предупредил Юн одну из служанок, что собиралась снять с меруса мокрые штаны. — Здесь у него рана, — сев рядом с ней на корточки, Юнги указывает на голень правой ноги. — Чимин! — в комнате разнесся встревоженный голос госпожи Пак. Подбежав к сыну, сидящему на кровати, она берет его лицо в свои руки, внимательно разглядывая Чимина с головы до ног. — Все хорошо, мам, — успокаивает ее сын. Юнги поднялся на ноги и этим привлек внимание женщины к себе. — Ты! — госпожа гневно смотрела руберу в глаза. — Куда ты смотрел?! Почему мой сын в таком виде, когда ты сухой и одетый?! — также окинув его критичным взглядом, она остановилась на голых руках, что были без положенных белых перчаток. — Мама, он не виноват. Это я… — Ничтожество! Ты еще и касался моего сына своими руками?! Прежде чем все успели понять произошедшее, в помещении раздался звонкий звук пощечины. — Мама, что ты делаешь?! — Чимин вскочил с кровати, игнорируя боль в ноге. Юнги схватился за горящую щеку и посмотрел на женщину взглядом полным ненависти и ярости. — Как?.. Как ты смеешь еще смотреть на меня?! — госпожа Пак надвинулась на него, но Чимин встал перед ним, закрывая собой. — Он спас меня! Что ты делаешь? — слабым голосом проговорил Чим. Глаза матери тут же потеплели, и она ласково провела ладонью по его щеке. — Кито! — вскрикнула она. — Уберите его. К Юнги тут же направилась пара охранников вместе с Кито, и Чимин, вслепую найдя позади руки рубера, схватился за него. — Нет! Куда вы его забираете? Он должен быть рядом со мной! Они взяли Юнги за плечи и грубо толкнули его к выходу, пока женщина пыталась успокоить сына. — Юнги! — прокричал Чимин, когда тот исчез из виду. — Да где же врач? — недоумевала мать, пока ее сына пытались уложить в постель. — У него уже начался бред, боже. Она хотела приложить ладонь ко лбу сына, но, внезапно вспомнив, что этой рукой ударила рубера, госпожа Пак отдернула ее от себя, словно она была грязной. — Какая мерзость! — на ее лице выражение отвращения. — Ты, — она протянула ладонь своему прислужному руберу, — немедленно вытри с меня эту гадость! В этой комнате первого этажа Юнги никогда не был. Подобно комнатам из начала девятнадцатого века, в ней был небольшой камин, деревянная кровать и стол на широких ножках. Огонь в камине горел ярко, освещая комнату теплым светом. Так же как и его комната, это помещение было без окон, но намного больше. В углу стоял старый шкаф и лампа на длинной подставке подле него. — Теперь ты будешь частым гостем моей комнаты, — прозвучал голос Кито у самого уха. Юнги отшатнулся и хотел скинуть с себя руки охранников, но те сжали его плечи лишь сильнее. — Я всегда удивлялся уму наших недалеких предков, — продолжил придворный и подошел к своему камину. — Придумать метод наказания, который не помешал бы прислужному руберу работать, избавил бы от возни с кровью, не занимал бы большое количество времени, непросто, — он наклонился к огню и взял в руки какой-то прут или проволоку, висевшую рядом на стене так, что не она бросалась сразу в глаза. — Юнги не мог разглядеть точно, но теперь, у света огня, это казалось чем-то вроде указки. — Говорят, этот метод давно придумал придворный рубер, живший когда-то в этой самой комнате. Юнги толкнули ближе к придворному, который, держась за деревянную ручку этой «указки», протянул ее к огню. Со временем предмет стал приобретать красноватый оттенок, и Кито повернул голову к Юнги, плотоядно усмехнувшись, зло блеснул глазами. Металл все накалялся и стал практически ярко-желтым на всю длину, примерно в сорок сантиметров. Юнги старался держать невозмутимое лицо, но страх уже комом встал у горла. Холодные ладони вспотели, он слышит свое частое сердцебиение и громко сглатывает. Ощущение, будто тошнит, но желудок пуст. Страшно, очень страшно. Боль ненавистна всем, какая бы она не была. Его храбрость, смелость и самолюбие поджимают хвосты, и из губ норовят сорваться слова мольбы о пощаде. Однако Мин Юнги будет молчать, потому что так он предаст себя, потому что это не поможет, и он благодарен отсутствию шанса избежать этой боли. Ведь так легче сдержаться и не пасть на колени. — Держите его. Молодые охранники схватили его за запястья и дернули вперед, протягивая руки перед собой и вздернув рукава рубашки вверх. Бледная кожа внутренней стороны предплечий обнажилась, и, казалось, каждый нерв под ней стал в тысячу раз чувствительней. Две руки соединили между собой и зафиксировали в таком положении стальной хваткой. — Какая чистая кожа, — Кито провел пальцами от локтевого сгиба до запястий, заставляя Юнги передернуться, но охранники держали крепко. — Как чистый холст. М-м, это особенное удовольствие. Хотя, в большей степени, это от того, что руки именно твои. Доверься мне, я оставлю на них красивые рубцы. Нужно продержать это на коже ровно шесть секунд, они покажутся тебе длиннее жизни, обещаю, — говорит Кито, получая от этого явное удовольствие, и встает. Предмет в руках придворного ярко горит, предупреждая о том аде, что предстоит испытать Юнги. — Готов? — Кито обнажает желтоватые зубы в широкой улыбке и подносит раскаленный металл к Юнги таким образом, что за один раз он ляжет сразу на две руки. «Нет» Но кого волнует его ответ? Жар чувствуется уже очень сильно, и юноша стискивает зубы до скрипа, сжимает пальцы в кулак. Ближе и ближе. Момент прикосновения. Боль. Невыносимая, острая. Темнеет перед глазами. И все, что есть в сознании — это всепоглощающая боль. Разносится чей-то вопль. И Юнги напрасно надеется, что он ему не принадлежит. «Терпи... Терпи. Еще немного…»