Кровь цвета неба

      Тэхен на несколько секунд выпал из реальности, глядя на вышитое на пиджаке друга золотыми нитками «Чон Чонгук». Его школьная форма очень красивая, темно-зеленого цвета, с гербом в виде дракона на груди. Чонгуку идет. Очень. Но, как же Тэ ненавидит эту форму сейчас, он отдал бы многое ради того, чтобы увидеть младшего в привычной старой форме синего цвета. Чонгук уже думает, что заехать к Тэхену перед школой, было плохой идеей, так как сказать вроде нечего, поэтому они стоят молча, обмолвившись лишь парой дежурных фраз. Выскочив из машины без куртки, Чон начинает мерзнуть, но это уходит на второй план. Машина, ждущая Чона, сигналит, нужно торопиться, но Чонгук будто не слышит. — Т-ты оп-позд-даешь, — Тэ поднимает на Чонгука глаза и пытается выглядеть не таким подавленным, каким сейчас является. — В первый день можно, — отмахивается Чон. За спиной Тэхена теперь уже его бывшая школа, и младший смотрит задумчиво на широкие двери трехэтажного здания, не зная, что сказать другу. Они ведь не прощаются навсегда, но от чего-то так неспокойно и тяжело. Чем дольше тянется молчание, тем более отягощающим оно становится, и Чонгук борется с этим, как он может, внезапно оживляясь и дружески ударив Тэхена по плечу. — Послезавтра соревнования, не забудь! — Чон заглядывает младшему в глаза. — Ты обязательно должен прийти! — Д-да, к-конечн-но, — вздрагивает Тэхен и неестественно тянет улыбку губами. — И... И если тебя тронут, дай сдачи! — на что Тэ нерешительно кивает в ответ. Чонгук хватает его за плечи, легонько встряхивая. — Тэхен, ты меня слышишь? Не стой молча. Я тогда не шутил, можешь даже куснуть этого Кисока, — последнее предложение вынуждает Тэхена рассмеяться, и ему тут же становится легче. — Хотя, — Чон притворно морщит нос и широко улыбается старшему. — вдруг он заразен? Стоящая у обочины машина вновь сигналит, прерывая и возвращая друзей в реальность. Но улыбки не сходят с их лиц и теперь прощаться не так неловко и трудно, как было минутами ранее. — Ладно, я пошел, — Чонгук хлопнул ладонью Тэхена по спине и направился к машине под провожающим взглядом последнего. Открыв дверь автомобиля, он обернулся: старший поднял раскрытую ладонь и помахал, на что Чонгук громко выдохнул и помахал в ответ. — Тэхен! — прокричал Чон, когда тот, уже развернувшись, пошел в сторону школы. Тэ обернулся на голос, и Чонгук пару раз звонко клацнул зубами, напоминая о недавнем разговоре. Ким рассмеялся и, напоследок благодарно улыбнувшись младшему, возобновил свой шаг, уверенно ступая по снегу. Тэхен будто возвращается в прошлое. Туда, где у него нет Чонгука: старший не ждет его во второй половине учебного дня и идет после занятий домой в полном одиночестве. На переменах Тэ вновь становится мишенью задир, и если сравнить, то издевались они пуще прежнего. Снаружи все именно так, все в точности повторяет события его недавнего прошлого до того самого дня, в который Чон, держа его за руку, сказал ему свое первое «не отпущу». Только вот Тэхен уже не он прежний. Нет, Тэ все также слаб, скован и нерешителен. Он все еще боится. Однако жить в том прошлом он не хочет. И смириться с этим настоящим, после пары счастливых недель, оказалось куда более сложной задачей, чем он ожидал. Вернувшись в дом, Тэхен не снимая одежды, не оставив сумку в своей спальне, сразу направился в комнату старшего брата. Казалось, если он остановится хоть на миг, его решимость тут же испарится без следа. Нельзя, слишком долго Тэхен прощал себя и давал слабину. Слишком долго он кормил свое самолюбие беспочвенными оправданиями. Нельзя. Тихо постучавшись, Тэ ждет разрешения и слышит едва уловимое «войдите» из комнаты. Брат сидит за своим письменным столом, склонившись над какими-то бумагами, и по служебной фуражке, лежащей на самом краю, можно было понять, что Сокджин пришел со своей военной базы недавно и ненадолго. На секунду Тэхену показалось, будто весь мир благоволит его решению, подталкивая к началу перемен, медленно текущих, но верных. — Бр-рат, — начал было Ким младший, но Сокджин приподнял ладонь, давая понять, что нужно немного подождать. Тэхен ждет и взглядом изучает комнату семнадцатилетнего брата, в которой бывает очень редко. В помещении ничего лишнего, нет ничего, что могло бы хоть как-то дать понять, чем обитающий тут человек увлекается, что любит. Все строго и до мурашек идеально. Этот мир совершенно отличается от мира Тэхена, немного хаотичного, несмотря на серую упорядоченность. Это все отец. Странно, но чем больше он всматривался в эту комнату, тем четче видел в ней отца. Тэ, возможно, никогда не сможет отблагодарить Сокджина за то, что всю ношу отцовской воли старший добровольно принял на себя. За то, что иногда, пересекаясь с ним в коридоре или застав старшего выходящим из отцовского кабинета, Тэхен делает вид, словно не замечает стекающую с угла его губ голубую кровь, которую тот поспешно стирает. Порой человек видит себя в аду, и убедить его в обратном может лишь больший ад, в котором оказался кто-то другой. — Я слушаю тебя, Тэхен, — Сокджин отложил свои бумаги и поднял глаза на младшего. — Ты хотел мне что-то сказать? Хотел бы Тэ быть таким же сильным, стойким и статным, как его брат. Однако, стоит взглянуть на идеальное лицо старшего, вобравшее в себя самое лучшее от родителей, надежда быть схожим с ним канет в никуда. — Я слушаю, — Сокджин смотрит на младшего без укора, пока тот пытается собраться с мыслями. — С-сокджин, — Тэхен начинает неуверенно и тяжело вздыхает. — Я... Я х-хот-тел бы с-снова поп-проб-бовать... — волнение не дает ему сконцентрироваться, Тэ только громко сглатывает и чувствует на себе внимательный взгляд старшего. — Не торопись, Тэхен, — Сокджин улыбается уголками губ и излучает совершенное спокойствие и тепло. — Х-хочу с-снова х-ход-дить к д-докт-тору. Ким старший не сразу понял суть, но когда до него дошло, что Тэхен согласен вновь постараться избавится от своей проблемы, его светлое лицо озарила яркая улыбка. — Это же замечательно, Тэхен, — воодушевленно говорит Сокджин. Раньше он мог бы подойти к младшему и потрепать его по волосам, однако теперь его способности выражать в полной мере свои эмоции уступали возрастающей сдержанности, которую всеми силами прививали ему каждый божий день. — Н-нужно с-сказ-зать об эт-том... — Я сам сообщу отцу, не переживай, — перебил его Сокджин. — Главное, что ты решился, — улыбнулся брат. — С-спас-сибо, — Тэхен облегченно выдохнул. Сокджин кивнул и откинулся на спинку кресла. Он видит в младшем брате то, что обязательно должно помочь ему, наконец, добиться своей цели. Старший не знает, что послужило причиной появления этих, на первый взгляд, неприметных изменений в Тэхене, но он им очень рад. Начало положено. Так решил Ким Тэхен.

❖❖❖

      Лежа в постели, Чимин глазами следит за перемещением рубера по комнате. Юнги с каменным выражением лица выносит какие-то вещи из гардеробной, после, спустившись вниз, приносит мерусу в постель завтрак из горячего супа и таблеток в маленьком блюдце. Ледяная вода из проруби сделала свое дело, и горло Чимина болезненно саднило, не давая возможности нормально говорить. Однако это не стало преградой для попыток Пака заговорить с Юнги. Бесполезных попыток. За последние два дня Мин не проронил ни слова, и если раньше Чимин мог довольствоваться его едкими колкостями и ворчанием себе под нос, то теперь, чтобы мерус ему не сказал, Юнги не утруждал себя даже взглядом в его сторону. Чимин страшится спросить или даже представить о произошедшем с Юнги после того, как его в тот вечер увели, но уверен в том, что именно это послужило причиной особенной холодности рубера. Не хватает смелости разузнать об этом у матери или Кито, чтобы не услышать то, о чем Чимин вероятно и так догадывается. Он не раз видел поперечные белесоватые рубцы на запястьях у прислужных руберов своих родителей, и только сейчас Чимин воссоздает, конечно, далеко не в полной мере, в голове то непростительное, что пришлось им пережить. Юнги устанавливает поднос на ножках перед Чимином и расставляет столовые приборы рядом с чашкой супа. Пак внимательно следит за движением его рук и чувствует, как дрожат его собственные, ведь задуманное им явно не понравится Мину. Полностью игнорируемый Юнги, Чим медленно тянет свою ладонь к руке рубера. Убедится в своих догадках мерус сможет лишь обнажив запястье Юнги, ведь терзаться ими больше не хватит терпенья, не хватит сил. Но стоило Чимину только коснуться рубера, как он тут же отдернул свою руку, будто боясь обжечься. — Прости, — выпалил Чим в ответ на полный недоумения и ярости взгляд Юнги. — Ты совсем кретин, или только притворяешься?! — рубер хватает Чимина за ворот его ночной рубашки и тянет на себя. Прикосновение меруса стало для Юнги подобно прикосновению иглы к шару, готовому в любой момент лопнуть и разорваться на кусочки. Мин помнит, как Чимин пытался защитить его, помнит меруса, стоящего перед ним, но все эти попытки настолько незначимы именно сейчас, когда кожа рук под тканью все еще горит, что это меркнет в перенесенной им боли в тот день. — Просто веди себя, как все. Веди себя, как ведут твои отец и мать! — Юн сжимает в пальцах обеих рук атласный ворот и встряхивает. — Ты тот, кого я ненавижу всю свою жизнь. Зачем ты говоришь со мной? Чего ты от меня хочешь?! — шипит Юнги, глядя в широко распахнутые глаза Чимина. — Ты знаешь, кто ты? Знаешь, кто я?! Ты — ме... — Знаю, — прерывает рубера Чимин и смотрит совершенно серьезно. Несколько секунд Юнги не отводит взгляда от карих глаз напротив и грубо отталкивает Чимина, резко отвернувшись. — Я все это знаю... — повторяет Чим, уставившись в пустоту перед собой. Буря внутри Юнги постепенно стихает, но тучи не рассеиваются, и не единому лучу солнца не пробиться сквозь них. Надежда только на теплый ветер, что развеет это плотное полотно горечи и обиды. — Значит знаешь и о том, что у меня под рукавом. Все еще хочешь посмотреть? — звучит голос рубера с долей усмешки и злости, но уже без былой ядовитости. Чимин переводит взгляд на Юнги, стоящего к нему спиной, и стискивает белоснежные простыни под ладонями. — Да. Мерус отодвигает от себя поднос в сторону и встает с кровати. Юнги всего в трех шагах от него, и Чимин ступает босыми ногами по мягкому ковру абсолютно беззвучно, но рубер явно чувствует его приближение и разворачивается к нему в тот самый момент, когда мерус подошел к нему на расстояние вытянутой руки. В глазах Юна вызов, словно они вернулись в день их первой встречи в училище, и Пак принимает его, не колеблясь протягивая свою руку к руке рубера. Мин не сопротивляется и следит за тем, как Чимин осторожно снимает с него перчатки и расстегивает пуговицу на рукаве его белой рубашки. Медленно, осторожно мерус обнажает кожу запястья и перед увиденным замирает. Бледную поверхность прерывал поперечный, совсем еще свежий, рубец. Багровый, шириной примерно в сантиметр, местами он был покрыт корочками. Нет никакой повязки или мази, все оставлено в первоначальном виде для пущей болезненности и долгого заживления. Юнги смотрит на Чимина, на его глаза опущенные к руке. Подмечает все появляющиеся изменения в лице меруса и то, как он прикусывает нижнюю губу, что стала мелко подрагивать. Пак опускает руку и тянется ко второй, но Юнги отдергивает ее, не дав дотронуться. — Там то же самое. Чимин поднимает взгляд со сдержанными слезами на рубера и молчит, давясь желанием расплакаться и умолять о прощении. Он не имеет права плакать тогда, когда Юнги стоит, не шелохнувшись и не позволяя себе данной роскоши. Все слова излишни и не стоят сейчас ровным счетом ничего. Юнги поправляет рукав и надевает перчатку, находиться здесь становится невыносимо. Он уже жалеет о том, что позволил Чимину увидеть его еще большее несовершенство. Что теперь этот мерус к нему испытывает? Жалость? Возможно он испытывал это унижающее чувство с самого начала? Этого Юн хотел меньше всего. — Что? — Мин прерывает тишину резкостью. — Теперь тебе меня жалко? Чимин отрицательно качает головой и торопится исправить ложное предположение рубера: — Я никогда тебя не жалел, — говорит правду мерус. — Как только увидел тебя, Юнги, я только восхищался. И это всегда было так. Рубер холодно смотрит Чимину прямо в глаза, будто испытывая взглядом. И мерус хотел бы спрятаться от него или сбежать, но он выдерживает и стойко смотрит в глаза рубера в ответ. Наконец, Юнги отворачивается и стремительно идет к двери.Что-то бьет Чимина в голову, и ему кажется, что сейчас Мин Юнги уйдет навсегда. Пусть не в буквальном смысле, но уйдет и закроется окончательно, оставив этот их недолгий разговор лишь горьким воспоминанием. — Подожди! — вскрикивает Чим и делает шаг к руберу, остановившегося у выхода. — Может... может, — мысли крутятся в голове бесформенным циклом, и Чимин выдает единственное, что кажется ему не таким уж бредом. — Может хочешь попробовать сыграть на рояле? Как только вопрос прозвучал вслух, Чимин разочарованно вздыхает и подавляет в себе желание стукнуть себя по лбу за то, что не послал эту мысль в кучку бредовых. Однако Юнги это все же остановило, и проблеск надежды в Чимине проявляется в виде тихого и неловкого: — Я никому не скажу, обещаю. По мнению меруса, происходит чудо, не иначе, и Юнги вновь идет вглубь комнаты, приближаясь к величественному роялю у широкого окна. Пак задержал дыхание и боялся даже двинуться, будто это могло спугнуть Юнги. Под наблюдением меруса Мин протягивает пальцы к клавишам и, последний раз мимолетно кинув взгляд на Чимина, неуверенно касается гладкой поверхности и немного поглаживает легким движением руки. Предвкушение выбивает из легких взволнованный выдох, и он нажимает на одну из клавиш, после чего чистый, короткий звук заполнил комнату своей хрустальной нотой. На лице рубера, неосознанного для него самого, расцветает мягкая улыбка, и время Чимина на мгновение остановилось. Пока Юнги пробует еще и еще, улыбка становится все шире. Посвященная себе самому, внутреннему волнению, роялю или же исходящим из него звукам, она принадлежит кому угодно, только не Чимину. И спустя годы, в минуты, когда мерус будет задаваться вопросом: Когда же его душа перестала принадлежать себе целиком и полностью? Ответ будет всплывать перед глазами той картиной, которую Чимин видит сейчас. Он будет возвращаться именно к этому моменту, именно к этой улыбке.