Кровь цвета неба

5 лет спустя       Время бесконечно безжалостно и в то же время так великодушно милостиво. Оно уносит в прошлое все: хорошее и плохое, боль и радость, оставляя на память лишь малую часть в виде воспоминаний.       Тэхен не торопится домой, медленно вышагивая по еще не высохшему асфальту. Весеннее солнце светит очень ярко, щедро одаривая теплом, которого так не хватало зимой. Тэ снимает свой пиджак и несет его в руках, думая о чем-то повседневном. Прохладный ветерок ласкает свежестью и путает волосы, пока Тэхен запрокидывает голову к небу, подставляя потоку воздуха кожу шеи и ключиц, что виднеются из-под расстегнутых пуговиц его белой рубашки. Лучи дневной звезды вынуждают зажмуриться и неосознанно улыбнуться всему миру и своей молодости, что, подобно этой весне, начинает прорастать новыми побегами и ранними благоухающими цветами. — Ким Тэхен! Громкий голос отдается эхом в пустеющей улице, и Тэхен слышит позади себя тяжелые, частые шаги, после чего обладатель голоса запрыгивает на спину меруса, обдавая Кима знакомым запахом любимой туалетной воды. Руки крепко обхватывают шею, и чужие волосы щекочут кожу щеки Тэхена. — Чего ты орешь? — смеясь, Тэ подхватывает Чонгука под колени и чуть подкидывает верх, заставляя того обхватить Тэхена еще теснее. — Увидел самый лучший транспорт во всем мире, — чуть ли не кричит младший в самое ухо, отчего Ким скидывает его со спины, прижимая ладонь к уху. Не дав Тэхену отстраниться, Чонгук вновь обнимает его, закидывая руку ему на шею и притягивая к себе. Он оттягивает руку Тэ от его лица, несмотря на слабые сопротивления. — И права на него есть только у меня, — шепчет Чон, едва ли не касаясь мочки уха старшего губами и победно улыбаясь. — Ты точно не в себе, — не сумев сдержать ответную улыбку, басит Тэхен и отталкивает от себя Чонгука на другой край тротуара. — Последние года три, не меньше. — Просто я соскучился, — у Чона на лице нахальная ухмылка, и он снова двинулся к Тэхену. — Заткнись, ради бога, — смеется старший и кидает в наглое лицо Чонгука свой школьный пиджак, что был в руках. — Когда приехал? — Сегодня утром, — отвечает Чонгук и равняется с Тэхеном, возвращая ему его одежду. — Мог бы притвориться примерным лучшим другом и отправить хоть сообщение с поздравлением. Так привык, что я занимаю призовые места на соревнованиях? — Поздравлять с серебром? — выделив последнее слово, спрашивает Тэ и смотрит на младшего в притворном удивлении. Чонгук остановился и замер на секунду, после чего рассмеялся в голос и, нагоняя друга, несильно пнул его по мягкому месту. — Серебро уже не в почете? С каких пор? Ва-а, Ким Тэхен, — Чонгук театрально разыгрывает разочарование. — когда ты успел стать таким черствым?       У Тэхена стало болеть лицо от постоянной улыбки, пока Чон без устали говорит обо всем произошедшем за те полторы недели, что его не было в городе. Он активно жестикулирует и иногда показывает на самом старшем некоторые приемы, которые использовал на своем противнике. Широкая улыбка также не сходит с лица Чона, такая же как и пять лет назад, искренняя и озаряющая. Чонгук будто и не менялся, не считая резко вытянувшегося роста и, характерного для спортсмена, внушительного тела. Его выкрашенные в каштановый цвет волосы немного вьются и лезут в глаза, поэтому мерус время от времени резким движением головы откидывает челку назад. Часто этот его жест сопровождается женскими восхищенным вздохами, который слышно даже за экраном телевизора, когда у младшего берут интервью перед борьбой. И Тэхен всегда, слыша их, как-то понимающе растягивает губы в слабой улыбке, едва заметно кивая головой.       Жизнь Чонгука все такая же яркая, она полна действий и движения. И в ней много Тэхена, жизнь которого размеренная, но по-своему притягательная. Ее цвет не такой выделяющийся, но более уютный, спокойный, нежный. Именно Тэ видел младшего разъяренного в гневе и в слезах печали, в минуты, когда вся энергия Чонгука словно рассеивалась прахом после жаркого огня. И тогда, тот заикающийся мальчик, который для всех давно в прошлом, вновь появлялся перед ним, так как сильное волнение и страх являлись причинами временного возвращения недуга. Когда это произошло в первый раз, Чон пообещал себе не позволять кому-либо еще видеть Тэхена таковым. Никто не должен вводить его в страх, и только Чонгук должен был быть объектом волнения. — Ты не идешь домой? — спрашивает Тэхен, когда они минуют поворот, ведущий к дому друга. — Я к тебе, — заявляет Чонгук само собой разумеющееся. — Думал отвяжешься от меня так быстро? — Нет, — смеется мерус. — Только теперь ты меня неси, я устал. Школа, занятия... ты. Тэхен сует в руки Чона свой пиджак и, не торопясь, лезет к нему на спину, пока младший сыплет вздохи обреченности, замечаний по поводу его немалого веса и слабых ног после соревнований. — Считай это тренировками, — успокаивает его Тэхен, обнимая и укладывая подборок на крепком плече. Еще какое-то время жалуясь, Чонгук тоже замолкает и замедляет шаг. Он слышит равномерное дыхание Тэхена и думает, что это слишком приятно, чтобы быть тренировками.

❖❖❖

— Сегодня ты выглядишь особенно отвратно, — проговаривает Юнги, глядя на Кито с едкой усмешкой на лице.       Молодой рубер, что в день первой встречи был не выше плеча, теперь смотрел на Кито сверху вниз, хотя разница в росте была не больше пары сантиметров. Вечно самодовольная улыбка и бесстрашие юноши выводили придворного из себя, но благосклонность молодого хозяина к нему лишала его способности сделать ему что-либо, помимо обычного вида наказания. Опираясь о стену спиной и держа руки в карманах брюк, Юнги сдувает со лба пряди седых волос, что лезут в глаза. Когда-то, как смоль, черные волосы остались в прошлом, и теперь среди платиновой седины их было ничтожное количество, которое было и не разглядеть. — Ты, как всегда, слишком смел, — Кито ехидно улыбается и поправляет свои очки на носу. — Но однажды господин Чимин тебя уже не спасет. А пока, — улыбка придворного гаснет в миг. — не забудь зайти сегодня ко мне за своим наказанием. — Конечно, — отвечает Юнги с удовлетворенной улыбкой, будто только этого и ждал. На руках рубера нет места, и кожа покрыта сетью плотных рубцов, но ему все равно, и давно уже не больно, по крайней мере, Юнги себя в этом убедил. Куда большей приятностью было наблюдать за тем, как злость искажает физиономию Кито, когда его раскаленная указка не имеет былого эффекта, и Юнги на протяжении всего времени стоит с непроницаемым лицом, или хуже того, когда седовласый рубер улыбается ему в притворном сочувствии. Слуги отвлекают их, сообщая, что завтрак хозяев готов и Мин, оттолкнувшись от стены, забирает со стола поднос, который уже нагрузили едой и напитками. Рубер почти выходит за дверь кухни, но Кито, встав на пути у Юнги и вынуждая его остановиться, быстро изучил содержимое посуды на подносе. — А ведь молодой хозяин не любит крепкий кофе, — шепчет придворный, глядя на Юна поверх оправы очков.       Пока Юнги поднимается по лестнице, запах свежеприготовленного завтрака и черного кофе раздражает обоняние, обостряя утреннее чувство голода. Добравшись до комнаты Пака, рубер заходит в нее и застает одевающегося Чимина. Мерус застегивает пуговицы своих домашних брюк и, накинув на себя атласный халат, подходит к руберу. Годы, определенно, пошли Чимину на пользу, преобразовав пухлощекого мальчика в стройного юношу с чувственными чертами лица. Иссиня-черные волосы спадают до самых скул, и мерус привычным жестом руки проводит пятерней по густой шевелюре, зачесывая их назад. — Что у нас сегодня? — Чимин быстро окидывает поднос взглядом и берет с тарелки булочку, глядя на Юнги, что обустроился в кресле и принялся за поглощение завтрака. Узнай кто, что прислужный рубер питается едой меруса, очередным походом в комнату Кито не обошлось бы. Но однажды начав, Чимин ежедневно позволяет себе просить для своего растущего организма двойные порции и с удовлетворением наблюдать за тем, как Юнги ест. — Мог не заказывать кофе, — говорит рубер, смазывая поверхность тоста джемом. — Ты не любишь. — Зато любишь ты, — улыбается Чимин, встав рядом. — Впрочем, можешь не пить. Юнги только коротко усмехнулся и взял в руки чашку ароматного кофе, без которого, в действительности, едва обходился по утрам, о чем Чимин прекрасно знал. Как и о том, что Юнги любит запах зеленого яблока и не выносит звук шаркающих шагов. Знает, что его правая рука слабее левой и то, что руберу нравится свои седые волосы. Чимин знает Юнги. Это стоило мерусу немалых усилий, терпения и долгого ожидания перед закрытой на тысячу замков дверью, неимоверной радости, когда один из этой тысячи отворялся. Но несмотря на это, Юнги всегда на расстоянии, даже если физически и вынужденно рубер неизменно находится рядом. Чимин научился довольствоваться этим, одним лишь его присутствием и тем, что сам он не относится к числу тех мерусов, которых Юнги по-прежнему ненавидит, а точнее быть единственным таким. В один из обычных дней прошлого Чимин понял, что Юнги не просто объект восхищения, ведь желание прижаться к его тонким, но столь притягательным губам, говорит совершенно о другом. Однако мерус никогда себе этого не позволит, никогда не разрушит то, на построение чего было потрачено столько времени. Если же говорить о Юнги, то он, безусловно, догадывался о чувствах Чимина. В душе он глубоко благодарен за то, что далеко не эти чувства или же жалость являются причиной такого отношения меруса к руберу. За все пять лет Пак не говорил с ним в повелительном тоне, не смотрел на него, как это делали другие представители голубой крови, даже не просил его о чем-либо. Рядом с этим мерусом он вел себя свободно и непринужденно. Был самим собой. И, самое важное, Чимин научил его играть на рояле. Стал для него единственным во всем. Единственный слушатель и друг, или что-то приближенное к этому слову. Однако Юнги пообещал себе, не привыкать к своему положению и не забывать о том, что он лишен самого главного — свободы. Чимин и условия, которые он создал для Юнги, были главной причиной тому, чтобы свыкнуться со своей участью, ровно настолько же, насколько являлись напоминанием о том, что он всего лишь раб.       Взгляд Чимина падает на рояль, что вынуждает его вспомнить о своем выступлении, которое должно состояться через несколько дней. Из груди вырывается тяжелый вздох, и мерус мрачнеет от возникших в голове мыслей. Сколько он себя помнит, этот рояль никогда не доставлял ему радости, за исключением тех часов, в которые он занимался на нем с Юнги. Теперь он получает наслаждение только от редких случаев, когда Мину удается сыграть на нем. — Ты сыграешь хорошо, не волнуйся, — угадав мысли меруса, успокаивает его Юнги. — Ты сыграл бы куда лучше, — горько усмехнувшись, Чимин встает с кресла и поворачивается к Мину спиной, направляясь к окну. — На моем месте должен быть ты. Из нас двоих талант имеется только у тебя. — Не будем об этом, — лицо рубера становится непроницаемым, и он одним глотком допивает оставшийся в чашке кофе. — Это все равно ничего не изменит. — Прости. — Я ненавижу, когда ты просишь у меня прощение, — резковатым тоном проговаривает Юн, устремляя холодный взгляд на Чимина, все еще стоящего к нему спиной. — За что ты просишь у меня его? За то, что я рубер? Или за то, что ты мерус? — А что мне остается? — Пак оборачивается к нему и, увидев недовольное выражение лица Юнги, начинает жалеть о том, что снова начал этот разговор, который, как и сказал Мин, ничего не изменит. — Что мне еще остается? — вполголоса повторяет Чимин, опуская глаза вниз. Юнги поднимается с кресла и берет в руки поднос с опустевшими тарелками, возвращаясь глазами к Чимину, он несколько секунд смотрит на поникшего меруса. — Сегодня на ужин, — Чим оборачивается на голос Юнги, что уже стоял у двери. — я хочу мясо, — говорит Юн, словно приказывает, после чего выходит из комнаты. Мгновенье Чимин смотрит на дверь, за которой скрылся Мин Юнги, и издает короткий смешок, пока внутри него разливается тепло. — Спасибо, Юнги, — тихо проговаривает Чимин, печально улыбаясь. — Что даешь мне сделать хотя бы это.