Кровь цвета неба

      Весна. Юнги застыл в одной позе, через окно наблюдая за тем, как испаряется вода с поверхности асфальта под апрельскими лучами солнца. Где-то еще виднеются белые островки снега, но через несколько дней и они растают. Через неделю все окончательно подсохнет, и улица окрасится в тона зеленого. После лето, а дальше осень, зима, и снова весна. Кажется, это единственное, что меняется в жизни Мин Юнги. Лишь времена года. Но и те не задерживаются в ворохах памяти, так и оставшись в числах лет ничем не примечательным сезоном года. Позади послышался раздраженный чиминовский вздох и тихое «черт», отчего Юнги обернулся к мерусу, что возился с пуговицами на рукавах своей белоснежной рубашки. Всему виной волнение перед выступлением с сотней людей в зале, Пак впервые будет играть для такого огромного количества слушателей. С минуту глядя на неудачные попытки Чимина справиться одной рукой, Мин бесшумно подошел к нему, и мерус едва заметно вздрогнул, когда руки в белых перчатках появились перед глазами. Тут же сдавшись, Пак поднял глаза на Юнги, пока он быстрыми движениями пальцев поочередно застегивал пуговицы на его рукавах. Гладкая кожа лица рубера, будто из фарфора, поражает своей бледностью после зимней недостачи солнца. Губы плотно сомкнуты, сегодня они тоньше, чем обычно, а в глазах все еще читается то не радужное что-то, о чем он думал минутами ранее. Когда Мин заканчивает, Чимин замечает на мелькнувшей из-под перчаток коже запястий совсем еще свежий рубец и перехватывает руку Юнги. — Снова, — мерус спускает ткань перчаток, и его взору открывается розовато-красная полоса от ожога, что покрылась тонким слоем новой кожи. — Юнги, — сдвинув брови, Чимин заглядывает ему в глаза, в которых читается печаль с толикой укора. — Зачем ты снова нарочно нарвался на это? Тебе так нравится действовать Кито на нервы? — с порицанием проговаривает Чимин, большим пальцем поглаживая нежную поверхность нового рубца. — Да, — односложно выдает правду Юнги, с непроницательным видом глядя на руку меруса, что так легко и приятно касалась его. Чимин ждет, пока Юнги, как это обычно бывало, отстранится от него, но этого не происходит. Рубер стоит неподвижно, смотря куда-то вниз, его седые волосы почти полностью скрывают его глаза, однако мерус уверен, что не будь это так, он все равно не смог бы прочесть в них что-либо. Пак делает один шаг ближе к нему, не переставая держать Юна за руку, и желание прикоснуться этих плотно-сжатых губ своими губами так велико, что мерус даже немного склоняет к нему голову, но останавливается. Он останавливается и выдыхает весь воздух из легких, чтобы ненавязчивый аромат мыла смешанный с неповторимым запахом самого Юнги не дурманил разум. Но за глубоким выдохом следует такой же глубокий вдох, и это, конечно же, было бесполезно. Чимин знает этого Юнги, что стоит перед ним. Это тот самый рубер, который изредка и без предупреждений являлся ему. Его можно поцеловать, и Пак уверен, что Мин не сопротивлялся бы, не оттолкнул. Сегодня у этого Мин Юнги нет сил противиться чему-либо. Тот, у кого в голове маячит беспрерывное: «А не сдаться ли уже, наконец? Может стоит со всем смириться?». Тот, кто не отпрянул бы от поцелуя, но и не ответил бы на него. И стоит Чимину поддаться желанию, завтра, когда Юнги придет в себя, мерус столкнется со стеной, которую рубер выстроит вокруг себя. Поэтому Чим только улыбается, благодарит свое терпение и аккуратно расправляет ткань перчатки на запястье. — Может и с галстуком поможешь? — действует безопасно Чимин, довольствуясь тем, что дышит с ним одним воздухом и чувствует исходящее от его тела тепло. Юнги поднимает взгляд на меруса и смотрит ему в глаза. Не прерывая зрительную связь, Мин берется за галстук, что свободно перекинут через шею Чимина, и привычными движениями руки, как он обычно делал это на себе, завязывает аксессуар идеальным узлом туже, чем это было необходимо. Почему-то руки словно действуют по своей воле и не останавливаются даже тогда, когда полоска ткани плотно сжимает окружность шеи, ограничивая доступ кислорода. Узел затягивается все туже, но Чимин так и стоит, не отрывая глаз от карих напротив. Нет и намека на страх, мерус ни чуть не удивлен. — Убей, если станет легче, — немного осипшим голосом шепчет Чимин. Юнги тут же прекратил затягивать галстук, замер на секунду, после чего расслабил узел на шее меруса и отошел. — Не станет. Смотря на такого Юнги, Чимин не чувствует облегчение от того, что дышать стало свободнее. Зная, что Мин никогда бы не совершил подобного, Пак думает о том, что, возможно, лишил бы себя своей жизни сам, если бы Юн стал от этого счастливее. Молчание виснет между ними, пронизанное ощущением обреченности и безвыходности. Его нарушает вежливое постукивание в дверь и голос Кито.  — Войдите, — грубовато отвечает Чимин и в комнату входит придворный. — Господин, машина ждет Вас, — сообщает рубер. — Мы спустимся через минуту.

❖❖❖

— Тэхен, пока ты не попробуешь пирог, я не пущу тебя, — мать Чонгука жестом руки призывает юношу за стол и хлопочет у духовки, сдувая с лица мешающуюся челку. — Я с удовольствием поем, — улыбнулся Тэ женщине. — Пока Чонгука не было, я успел соскучиться по вашей еде. Госпожа Чон все суетилась, приговаривая, что не раз говорила Тэхену заходить на обед, несмотря на то, что Чон на соревнованиях. А юноша, улыбаясь ей, утвердительно кивал и думал, что никогда не привыкнет к тому, что хозяйка дома на пару со слугами не отходит от кухонной плиты. Это было так необычно, мать Тэхена никогда не задерживалась в столовой, давая лишь распоряжения кухаркам и поварам. В этом доме всегда все было не так, как у всех: дворецкие улыбаются гостям, которые, к слову, были редкостью, слуг здесь называли по имени. Все семейство Чонов относились к руберам совершенно иначе, нежели это было в доме Тэхена. — Очень вкусно! — восхищенно проговаривает Тэхен набитым ртом, принимая ласковую улыбку женщины. — Ешь, милый. — Тэхен? — в столовую комнату вошел Чонгук и, предварительно пихнув друга в бок, отчего тот едва не поперхнулся, сел на соседний стул. — Ты снова изменяешь мне, мама. Если бы я не учуял запах, так и остался бы без своего любимого пирога. Повелась на его симпатичную мордашку, да? — Родной, ешь уже, — смеется женщина. Насытившись, парни поднялись в комнату Чонгука с приятном чувством тяжести в желудке. — На выходных у меня будет вечеринка, — лениво протягивает Чон и валится на диван, пока Тэхен настраивает игру на приставке и достает джойстики из ящика. — Я не приду. — Придешь, — спокойно констатирует Чонгук, вытащив из-под себя подушку и кинув ею в друга. — Кому как ни тебе быть на моем дне рождения. — Не переношу толпу. — Я бы не звал, но как? Это же моя команда. — Знаю, — Тэ, поджав под себя ноги, садиться по-арабски на пол. — Ну что, готов проигрывать? — вскакивает с дивана Чонгук и, плюхнувшись рядом с Тэхеном на пол, взял в руки джойстик. — Посмотрим, — Тэ выбирает себе одного из сильнейших персонажей игры и заранее победно улыбается. — Придет только твоя команда? — А что? — хмурит брови младший, подбирая достойного соперника для тэхеновского игрока. — Хочешь видеть кого-то особенного? — Не неси бред, просто спросил. — Девчонки из фигурного катания спрашивали про тебя, кстати, — вдруг заявляет Чонгук. — Серьезно? — искренне удивляется Тэхен. — Что спрашивали? Чонгук внимательно смотрит на меруса. — Это уже не важно, я сказал им, что ты занят, — обыденно произносит Чон, вновь переведя взгляд на экран, где уже начался бой. — Мной. — Опять за свое, — качает головой Тэхен, чувствуя привычное в таких случаях удовлетворение. — Можешь снова перевести все в шутку, — ухмыльнулся Чонгук. — Но, — плюнув на бой в разгаре, мерус наклонился корпусом к Тэхену и задел его волос кончиком носа. — только сегодня. Тэхен повернул к нему голову и тут же пожалел об этом, замерев в миллиметрах от лица Чона. На экране происходит, судя по звукам, что-то катастрофическое, но оба игрока стойко игнорируют предупреждающие сигналы. Каким-то образом взгляд старшего сразу падает на растянутые в полуулыбке губы Чонгука, и мысли ведут совершено не туда, возникают желания однозначно не те, они приводят к замедленному дыханию и учащенному сердцебиению. — Ты уже целовался с кем-нибудь, Тэхен? — в опасной близости произносит Чонгук. — Что? — резко отпрянув, Тэ принял неестественно-прямую позу, вперившись в монитор с «game over» на экране. — Ты пялился на мои губы, — неприкрыто смеется Чон, не отрывая глаз с профиля меруса. — Я не пялился. — Хочешь, поцелую? — Чонгук наслаждается Тэхеном, пытающимся скрыть свое смущение. — Пошел ты, — тушуется старший и поднимается на ноги, преисполненный желанием стереть эту довольную улыбку с лица Чонгука. — В следующий раз спрашивать не стану, — говорит Чон, скорее самому себе, и улыбается.

❖❖❖

Чимин играет сосредоточенно, старается отдаться музыке и чистым звукам льющимся из рояля. Ему почти удается забыть о сотне пар глаз прикованных к нему, о тех, что внимательно слушают его попытки стать сыном, о котором так мечтает его отец. Но ошибки все же были допущены, и как только это произошло, что-то рухнуло внутри меруса. Это повлекло за собой череду следующих ошибок, отчего в какой-то момент все стало просто невыносимым и ненавистным. Все, наконец, закончилось, и зал разразился в овациях, стоя аплодируя сыну известнейшего пианиста. Чимин поклонился в девяносто градусов, надеясь, что сорвавшаяся слеза осталась незамеченной. Занавес. Мерус стремительно направляется в свою комнату ожидания, натянуто улыбаясь лицемерным похвальным комплиментам и снимая свой пиджак. Казалось, все, что его окружало, давило на него со всех сторон, вынуждая сжаться в желаемую ими фигуру. Распахнув дверь Чим остановился, встретившись с глазами Юнги. Рубер прекрасно слышал допущенные мерусом ошибки, и только перед ним Чимин так сожалеет о них. — Вот ты где, — сзади разносится раздраженный голос отца. Чимин, не оборачиваясь к нему, заходит вглубь комнаты и, схватившись за край гримерного стола, опустил голову, устало выдохнув. — Это была худшая твоя игра, — презренно проговорил Пак старший. — Ты что совсем не репетировал? Сын дернулся от накатившей ярости и вперился в отца твердым взглядом. На него будто смотрел совершенно чужой человек. Тот же разрез глаз, тот же цвет, черные волосы и скулы. Чимин видел в нем все, что унаследовал от него, но он чужой. Лицо полное разочарования, как если бы купленный за немыслимые средства автомобиль вдруг не оправдал его ожиданий. — Дорогой, тебя ждут внизу, — прозвучал голос госпожи Пак, как только открылась дверь. Буркнув какие-то слова недовольства под нос, мужчина вышел из комнаты. — Чимин, отправляйся домой. Можешь не ехать на ужин с нами, я сказала, что тебе нездоровится, — спокойным голосом говорит мать, мельком взглянув в зеркало и поправив выбившуюся из прически прядь. — Мама, — Чим повернулся к женщине. — я не хочу играть. Это не то, чего я хочу. Прошу… — Сын, — прервала госпожа Пак меруса, глядя на него с каменным выражением лица. — поезжай домой и отдохни. А завтра ты будешь практиковаться еще усерднее. Ты не можешь разочаровать отца еще больше. — Но… Однако ему не дали договорить, круто развернувшись и покинув комнату. — Проклятье! — Чимин тяжело опустился на стул, зарывшись пальцами в волосы. Юнги, что все это время неподвижно стоял поодаль от него, замялся в нерешительности. Сочувствие к Чимину на время заслонило его от собственных терзаний, которые с утра не давали ему покоя. Рубер двинулся к мерусу, а точнее к стулу, на котором Чимин сидел, чтобы забрать висевший на спинке портфель с нотными тетрадями и дать младшему побыть одному, подождав его в машине. Но почувствовав Юнги рядом с собой, Пак неожиданно перехватил руку рубера, и портфель с негромким грохотом приземлился на пол. Стоя сзади меруса, Юн наблюдает за тем, как Чимин, мгновенье помедлив, снимает с его кисти хлопковые перчатки и жмется к чужой ладони своей прохладной щекой, зажав ее между своим лицом и плечом. — Юнги, — шепчет Чимин, зажмурившись и обдав пальцы Мина своим горячим дыханием. Грудь распирает от закованных в ней эмоций, а рука Юнги подобна брошенному кругу спасения. Кажется, отпустив ее, Чимин непременно пойдет ко дну. Поэтому он держится за нее, до боли стискивая ее в своих пальцах и прижимая к своему лицу. Рубер подходит вплотную к спинке стула и молчит в немом сочувствии. Взглянув на самих себя в зеркале напротив, Юнги видит сдержанные слезы Чимина, прячущиеся в уголках глаз меруса, и мрачнеет от возникшей мысли в голове. «Не я один лишен свободы. Верно, Чимин?»