Кровь цвета неба

      Чонгук — рубер. Красная кровь тому подтверждение. Этот цвет всегда казался Тэхену слишком ярким, вызывающим, режущим глаза. Но те, кто имел этого цвета кровь, рождены были, чтобы подчиняться, быть слабыми, ведомыми. Неспособные к постижению возвышенного, они недостойны, и потому правят те, у кого кровь голубая. Этому Тэхена учили всю его недолгую жизнь, ради этого живут его отец и брат. Но Чонгук, он смелый, сильный, полный упорства и стремления. Тот, кто всегда добивается своего. Он не мог быть рубером. Не мог. Сознание Тэхена отторгает этот факт, как нечто совершенно невозможное. Но алая кровь никуда не исчезает, она все также стекает по руке друга, капая со сжатых пальцев на пол. Тэ чувствует на своем лице взгляд Чонгука, пока сам не может оторвать глаз с этих капель на паркете. — Тэхен, — неуверенно зовет его Чон, — Я… — Чонгук! — кто-то из гостей зовет его, приближаясь к двери. — Даже не встретишь нас? — звучит уже чей-то другой голос, после чего слышится громкий гогот. Чонгук отмирает и, сорвав со спинки стула свою оставленную ранее футболку, поспешно обматывает предплечье. Звуки шагов разносятся все ближе, они у самой двери. И прежде чем она отворяется, Тэхен, немедля схватив со стола вазу с цветами, с силой бросает ее на пол, отчего хрусталь со звонким треском разлетается во все стороны мелкими осколками, и вода, что была в ней, растворяет в себе капли крови на полу, омывая ею лепестки белых лилий. В комнату заглянул высокий парень, в то время как Чонгук встал к двери спиной, прижав обмотанную руку к груди. Глядя на Тэхена, стоящего перед Чоном, гость явно пытался вспомнить его имя. Ему не составляет труда учуять напряжение в воздухе, он опускает взгляд на осколки и разбросанные цветы, отмахиваясь от тех, кто остался за дверью и, видимо, тоже хотел зайти. — Ты не мог бы позвать кого-нибудь из слуг? — немного резковато выдает Тэхен. — Пожалуйста. — Д-да, конечно, — кивает парень. — Все в порядке? — В полном, — поспешно отвечает Тэ, натянуто улыбаясь. Ким его не убедил, но ему ничего не остается, кроме как выполнить просьбу Тэхена. Дверь закрывается, звуки шагов за ней стихают, и Чонгук позади облегченно вздыхает. Тэхен стоит неподвижно, смотря на мелкие осколки, что поблескивают вокруг. Вода, скрывшая в себе истинную природу Чонгука, медленно растекается по деревянной поверхности и достигает ног Тэхена, отчего тот непроизвольно делает шаг назад, будто боясь стать соучастником этого преступления. Да, это преступление, и узнай кто об этом, Чонгук, его семья и все, кто скрывал это, понесут наказание. Никакого следствия, никакого суда, смертный приговор вынесен и отпечатан кровью Чонгука еще шестнадцать лет назад. Все также прижимая ткань к ране, Чон несмело тянется к спине друга, но стоит ему его коснуться, как Тэ тут же делает шаг вперед и оборачивается, глядя на него пустым взглядом. — Тэхен, я объясню… — Я… мне нужно идти, — Тэхен тушуется и старается смотреть куда угодно, но только не на Чонгука. — Прости. Ким двигается спиной к выходу, под подошвой его обуви трещат осколки, и бутоны лилий превращаются в ничто. — Прошу, дай объяснить, — Чон торопиться остановить старшего и хватает его за руку. Тэ останавливается, его бросает в дрожь от этого прикосновения. Время, ему нужно время. Он не знает сколько ему нужно. Возможно несколько дней, может пару месяцев, и не исключено, что понадобится вечность. Что-то в глазах меруса вынуждает Чонгука отпустить руку друга и беспомощно наблюдать за тем, как старший покидает его комнату. Отпустив, он надеется, что Тэхен не покидает его жизнь. Flashback/ Шестнадцать лет назад — Дорогая, тебе нельзя вставать, — громким шепотом говорит акушер-гинеколог, являющийся супругом женщины. — Нужно вернуться в палату. Обессиленная недавними родами женщина, вяло скидывает с себя руки мужа, и продолжает идти на зов малыша, чей плач разносится эхом по пустому, темному коридору родильного дома. — Он зовет меня. Малыш зовет меня. — Милая, — совсем еще свежая боль от потери заставляет доктора тяжело выдохнуть. Чудо, которое они так долго ждали, обернулось невыносимым горем. — Он мертв. Наш сын родился мертвым. То плачет не наш ребенок. Но она не слушает его, шаг за шагом женщина приближается к новорожденному, который, казалось, звал именно ее. — Послушай меня! — мужчина хватает ее за плечи и немного встряхивает, заставляя посмотреть на него. — Это отделение руберов, посмотри, — супруг указывает на табличку над дверью, но жена даже не смотрит туда. Несмотря на слабость и боль в теле, женщина упорно идет к своей цели. Для нее сейчас нет мерусов, нет руберов, есть только ребенок, которому нужна мать. Их замечают несколько медсестер, но доктор быстро кидает им вслед ложные оправдания, пока они не заходят в то самое помещение. Ребенок громко плачет, среди крепко спящих остальных отпрысков руберского происхождения. От долгого плача новорожденный совсем уже красненький, крошечные кулачки крепко сжаты, слез уже нет, но от этого смотреть на игнорируемого всеми рубера не легче. На тоненьком запястье номерок, на черной повязке, что означало только одно: малыш — сирота. И именно по этой причине, никто не удосуживается покормить ребенка смесью вне расписания. Женщина незамедлительно берет живой комок в простынях на руки, тут же прижимая его в своей груди. Малыш еще с минуту не успокаивается, но ласковый лепет женского голоса делает свое дело, и теперь он только коротко похныкивает, прерываясь частыми и неглубокими вдохами. — Почему к нему никто не пришел? — Потому что его мать умерла при родах два дня назад, кормить его некому, а время кормежки по расписанию еще не пришло, — быстро проговаривает доктор, изучая записи в журнале и не сразу заметив, что жена направилась к выходу вместе с ребенком. — Постой! Нельзя! Милая, ты не можешь… — Могу и сделаю, — твердо заявляет супруга, покидая помещение. — Если никто не хочет его кормить, это сделаю я. Рубер? Мне все равно… Никакие вразумительные доводы не останавливают женщину, и доктор сдается, взяв с жены обещание, что до рассвета она вернет малыша в отделение руберов. Однако стоило ли верить обещанию, данному лишь с одним желанием: чтобы ее наконец оставили в покое, дали утешиться теплом и доверием этой чистой души в крохотном тельце. Скоро уже рассвет, но мать, именно мать, ведь она так решила, не отдает ребенка, защищая его своими слабыми руками и глазами, глядя в которые супруг чувствует, как рушатся все его устои и, казалось бы, нерушимые правила. Потянувшись к маленькому кулачку, который тут же крепко ухватил палец взрослого мужчины, он сделал огромную ошибку. Он поддался своей жене и оказался слишком уязвимым к этому первому рукопожатию между отцом и сыном. Доктор осознает каких немыслимых усилий ему будет стоить этот ребенок, понимает, что сделать это одному не удастся. Но, если любимая вновь будет смотреть на него такими счастливыми глазами, если его сердце действительно дрогнуло в момент соприкосновения с этим дитем, то, какими бы огромными не были усилия, они будут стоить того. — Как назовем его? — после громкого выдоха, устало спрашивает доктор. — Чонгук, — с широкой улыбкой на лице проговорила женщина, глядя на спящего малыша в руках, после чего перевела взгляд на мужа. — Чон Чонгук. /Flashback

❖❖❖

— Я знаю, что ты не спишь, — Юнги, засунув руки в карманы брюк, стоит у кровати, наблюдая на сомнительным актерским мастерством младшего. — Занятия ты уже проспал, родители уехали, так что кончай со своей никудышной игрой. — Иногда ты меня очень раздражаешь, — скинув одеяло и вперившись в потолок безразличным взглядом, говорит Чимин. Юн пропускает его замечание мимо ушей, учитывая тот факт, что мерус в последние дни не в духе. — Я уже позавтракал. Пока твой чай совсем не остыл, поднимайся быстрее. Я не собираюсь спускаться за ним во второй раз, — рубер снимает перчатки с рук и кидает их в кресло. Чимин заставляет себя встать с кровати и, лениво передвигая ногами, идет к тому креслу, предварительно убрав оттуда хлопковые перчатки на стол, садиться в него: — Хочешь сыграть? — мерус провожает взглядом Юнги до рояля. — Родители надолго уехали? — Твой отец уехал в другой край страны рано утром, вроде на неделю. А мама на какое-то благотворительное собрание, — проговаривает Мин, невесомо касаясь черно-белой поверхности клавиш. — У меня есть в запасе примерно час. — Откуда ты узнаешь все подробности? — быстро спрашивает Чим, пока тот не начал играть. — Конечно же, не у Кито. — От Джиюн. — Джиюн? — Чимин морщится, отпив немного остывшего чая, и убирает его в сторону. — Так зовут прислужного рубера твоей матери, — поясняет рубер. — Правда? — искренне поражается Пак скорее тому, что никогда не интересовался ее именем, хотя она была из числа тех, кого он видел чаще всего. — В детстве я пару раз слышал, как она говорила со слугами, но сейчас я уже не помню, как звучит ее голос. — Она не очень сговорчива, — коротко кивнул Мин. — Что ж, играй, — улыбнулся впервые за утро Чимин. — Тебе давно не выпадала такая возможность. И я уже соскучился по твоей игре. Не успевает Пак закончить говорить, и Юнги начинает играть. Как всегда, превосходно, так, что слушая эти переливы плавного звучания нот, Чимин мысленно отстраняется от всего лишнего в голове и, уставившись в одну точку перед собой, остается только с музыкой и ее историей, она говорит с ним, делится своими эмоциями и чувствами, она живая. Родители меруса были бы вне себя от счастья, если бы он так играл. Но Чимин так не умеет, не может. Как бы он не старался вдохнуть жизнь в музыку, у него не получается. Однако не по этой причине Чим так расстраивается, думая об этом. Самой главной проблемой были мать и отец, что это никоим образом не хотели принимать это. Пытаются из изумруда сделать бриллиант.  — Что здесь происходит?! — звонкий голос матери звучит подобно грому среди ясного неба. Дверь была не заперта. Юнги забыл ее закрыть, Чимин проверить. Не иначе как судьба сыграла в злую шутку с ними. — Мама, — Чимин подрывается с места и теряется в словах, пока Юн даже не сдвинулся с места, лишь убрав пальцы с клавиш и сжав их на своих коленях. — Что ты здесь делаешь? — задает бессмысленный вопрос мерус, встав перед матерью и преграждая ей обзор на Юнги. — Чимин! Объясни мне то, что я сейчас вижу! — ярость в женщине закипала все больше с каждой минутой, и даже через Чимина Мин чувствовал на себе ее испепеляющий взгляд. — Почему твой прислужный сидит за роялем, он… он играл только что?! Кито! — Мама, это я. Это я его заставил, я приказал! — не прекращая тараторит Чимин, пока его не останавливает громкая пощечина, от чего левая сторона лица тут же начинает гореть. — Замолчи, ради всего святого! — смотря на своего сына, госпожа Пак будто не узнает его. — Что ты такое говоришь?! Не могу поверить! Кито! — Да, госпожа, — появляется запыхавшийся придворный и в немом ужасе прикрывает рот ладонью, увидев Юнги, что опустил голову, сидя за роялем. — Уведите его немедленно! — приказывает женщина, ее грудь часто вздымается, казалось, ее ярость скоро настигнет своего предела, превратив ее в один огромный огненный шар. — Уберите эту гадость оттуда немедленно! — ее крик разносится на весь дом, и даже на первом этаже слуги вздрогнули и сжались от страха. Через мгновенье прибегают охранники и помогают Кито, который уже схватил Юнги под руку. Рубер не сопротивляется, но его руки все равно заломили за спину, вынуждая того согнуться пополам. Чимин переступает с ноги на ногу, схватившись за голову. Хочется от безысходности разревется прямо сейчас, хочется, чтобы это происходило не с ними, чтобы не с Юнги. Рубера выводят из комнаты, и нет никаких сомнений, что он не войдет в нее вновь. — Клянусь, я больше никогда не притронусь к клавишам, если с ним что-то сделают, — дрожащим голосом проговаривает Чимин, гладя на мать глазами, в которых уже стояли слезы. Женщина в немом изумлении раскрывает накрашенные коралловой помадой губы и успевает рукой подать знак Кито, чтобы те остановились. Все слышали Чимина. Юнги едва слышно чертыхнулся, и сжал челюсти так, что противный скрип скрежета зубов раздался в ушах. — Что ты сказал? — полный недоумения материнский голос прозвучал вполсилы, но злости в нем было гораздо больше, чем минутами ранее. — Я никогда больше не буду играть, если Юнги причинят вред, клянусь, — уже намного тверже говорит мерус, смотря в глаза матери. — Что он с тобой сделал? — женщина протягивает руку к сыну, желая дотронуться щеки, по которой ударила, но Чимин дернулся назад, отчего ее выражение лица меняется на леденяще отчужденное. — Не будешь играть? Тогда я дам тебе встречное обещание. Хочешь оставить его безнаказанным? Не причинять вред? Ты ведь знаешь, что это невозможно. Но, если ты сделаешь то, о чем говоришь, его больше не увидишь, обещаю. — Нет… — Какое-то время тебе придется обходиться без прислужного, — прерывает его женщина и направляется к двери. После чего, напоследок обернувшись, пронзает сына холодным взглядом. — Боюсь, твой прислужный будет не способен делать что-либо. Особенно руками. После заключительных слов дверь закрывается, и Чимин слышит щелчки замка. — Нет! — тут же оказавшись у двери, Чимин бьет по ней кулаками. — Мама! Ты не можешь! Юнги! Юнги! Выйдя из комнаты Чимина, госпожа Пак смотрит на Мина уничтожающе, будь ее воля, этот недостойный был бы уже мертв. Но слова сына все меняют, и даже подумать страшно о малейшей вероятности того, что Чимин может сдержать свое слово. — Как такое могло случиться? — шипит женщина, сжав пальцы рук так сильно, что ее ухоженные ноготки стали впиваться в кожу ладоней до боли. Чимин все продолжает кричать, и грохот от его ударов по двери выбивает все мысли из головы. — Сделайте все здесь, в его комнате, — обреченно выдохнув и кивнув на Юнги, приказывает госпожа Пак. — Но, госпожа, ведь то, что он сделал непростительно! — негодует Кито. — Делай, что сказала! — прикрикивает женщина, отчего придворный, каясь, склоняет голову. — Нужно, чтобы он кричал. Чимин должен слышать. — Да, госпожа, — склоняется Кито еще ниже. — Как прикажете. — Первым делом, наказан должен быть именно мой сын, — говорит она, больше самой себе, нежели кому-то еще. — Мне нужно что-нибудь выпить, — голос ее становится все слабее, и Пак уходит, прикрыв глаза от очередного крика Чимина. — Хорошо, что мужа нет… Кито пару секунд смотрит вслед хозяйке, и как только она отходит на достаточное расстояние, своими тонкими, холодными пальцами обхватывает подбородок Юнги и тянет на себя. — Не время прожигать во мне дыру, щенок, — язвительно усмехается придворный. — Я предупреждал тебя, что счастье не будет длиться вечно. Что в один день молодой господин будет не в силах тебе помочь. Он настал быстрее, чем я предполагал. — Убери от меня свои руки, дерьмо собачье, — Юн вырывается из его захвата, на что в ответ один из державших его охранников, размахнувшись, ударил кулаком под ребра. Воздух словно выбили из легких, от острой боли тяжело вздохнуть. И Чимин, услышав хрипы Юна за дверью, стал звать его еще громче. Схватив рубера за волосы на затылке, Кито потянул лицо задыхающегося Юнги к себе и в притворном сочувствии покачал головой. — Как же ты не хочешь понять, ты и я должны выживать в этом мире каждый день. Мы, руберы, в одной лодке, но теперь мне ничего не остается, кроме как выполнить приказ госпожи… — Не ищи себе оправдания, Кито. Ты хуже их всех вместе взятых, — выплевывает Мин слова едким ядом. — Ты всего лишь жалкая шавка мерусов, что и пинку от хозяина будет рада. — Заткнись, — прошипел Кито сквозь сомкнутые зубы, приблизившись к самому уху Юнги. — Сегодня ты пожалеешь о том, что тебя решили оставить в живых, щенок. Отдернув рубера от себя, Кито указал охранникам в сторону его комнаты. — Ведите его туда, — приказал придворный. Юнги швырнули на пол, отчего он, не сумев сгруппироваться, ушибся плечом. Последовали тяжелые пинки, защищаясь от которых, Мин прижал колени к груди и пытался огородить от ударов голову руками. Бьющих было всего двое, но казалось, что их не меньше пяти. Очередной пинок отзывался тупой болью во всем теле, но не успев осознать его, наступал следующий удар. — Хватит, — вяло остановил их Кито. — Так он не закричит. Только время потратим. Череда побоев прекратилась, и Юнги, наконец вздохнув, стал громко кашлять, будто пытаясь избавится от легких совсем. Изо рта брызнула кровь, и Юн почувствовал ее ржавый вкус на языке. Тело превратилось в одну сплошную точку боли. Сфокусировать взгляд на чем-либо удавалось с трудом, то ли от пары сильных ударов по голове, то ли от начинающих отекать век. — Принесите все из моей комнаты сюда, — услышал Юнги голос придворного. — Все? — Все, — последовал однозначный ответ. Прямо перед лицом появилась знакомая обувь, и рубера ткнули в плечо. — А ты, щенок, не вздумай отключаться раньше времени, слышишь? Мы с тобой только начали. Юнги грубо перевернули на спину, и свет от лампы на столе ударил прямо глаза, вынуждая зажмурится. После его резко потянули за ворот рубашки, и пуговицы полетели в стороны, позволяя оголить бледную грудь и живот рубера. — Ожоги на руках — пустяк для тебя, верно? Как думаешь, если попробовать на других местах ощущения будут, как в первый раз? — явно наслаждался процессом Кито, предвкушая долгожданную расплату. — Но это позже. Для начала ты должен усвоить главный урок, — прислужный поднял правую руку Юнги, несмотря на его слабое сопротивление. — Ты ведь правша? Или левша? Впрочем, неважно. Осознание происходящего приходит запоздало, когда рукав правой руки закатывают до локтя. — Надо что-нибудь подложить ему под руку, — говорит Кито кому-то из охранников. — Зачем? — Ты знаешь какой-нибудь другой способ ломать конечности? Хватит глупых вопросов, от вас требуется только выполнение того, что я скажу! Юнги знает, что сопротивляться бесполезно, но вырывается из их захвата все равно. Его руку кладут на небольшой металлический брусок и силой удерживают на нем. — Выбирай: сначала пальцы, или начнем с кости покрупнее? В ответ Мин лишь яростнее сопротивляется, и его едва удерживают в одном положении. — Вопрос, действительно, сложноватый, — усмехнулся придворный. — Сам решу. Один из охранников заносит какой-то предмет над головой перед ударом, целясь в середину предплечья правой руки, и Юнги отворачивается, сжав пальцы в кулак. Каждый удар сердца отдается в ушах, и страх заполняет все сознание. Через открытый проем он видит дверь, за которой заперт Чимин, и сквозь стук своего сердца слышит голос, зовущий его. «Нельзя кричать. Нельзя», — проносится неуловимая мысль, прежде чем дверь перед глазами исчезает, и все заливает непроницаемой красной пеленой от нестерпимой боли в руке. — Юнги! — кажется Чимин зовет его уже сотый раз. Чувство вины режет на куски, он тонет в отчаянии с головой и готов отдать все за то, чтобы оказаться вместо Юнги. Чимин не чувствует рук и все продолжает бить по злосчастной двери, хоть и не видит ее из-за слез, что текут, обозначая всю безнадежность и собственную беспомощность. Уткнувшись лбом в гладкую поверхность, Чимин на мгновенье останавливается, в которое и раздается душераздирающий вопль Юнги. Он пронзает до глубины души, выворачивающий все наизнанку. — Юнги! Нет! Прошу… не надо, — рыдания душат, и Чимин захлебывается в своих слезах. — Юнги. Он неистово бьется кулаками о дверь, не замечая темно-голубых разводов крови от разбитых костяшек, не внимая на боль, что не сравнима с той, которую испытывает тот, кто так дорог ему. Медленно сползая вниз, Чимин оседает на пол. Подтянув колени к подбородку, он обхватывает голову руками, едва ли не сдирая свои волосы. Все рвется изнутри и кровоточит, никогда эта рана не заживет до конца, и боль останется в памяти навечно. — Прости, Юнги, — бормочет мерус, вздрагивая от очередного вскрика рубера. — Прости…