Ревизор(R)

             Тук, тук, тук… тук-тук-тук-тук…       — Бля! Всего десять… — простонал Макс, взглянув на часы в телефоне. — Кто там? — крикнул он в сторону двери.       — Максим, это мы! — голос Агаты.       — Мы? Николай Второй? — проворчал Покатов и вылез из-под одеяла, накинул махровый халат на голое тело и отправился открывать двери. На пороге уже нафуфыренная Агата и свежий Ландыш с непонятным выражением лица: то ли любопытство, то ли неуверенность.       — Как ты себя чувствуешь? — насторожённо спросил вчерашний олень.       — Нормально… Рог только на башке: долбанулся о лёд вчера. А что? Плохо выгляжу? — Максим глуше запахнул халат. — Вы явились поинтересоваться моим здоровьем?       — Нет. — Агата прошла в комнату и уселась в кресло. Ландыш за ней, не преминув «незаметно» провести рукой по спине Покатова. — Эрик Вадимович приехал за нами. Нас приглашают на дачу к Антону Антоновичу: там баня, ёлка, камин, все дела… Поехали!       — Однозначно нет! — митингово заявил Максим. — Никаких дач и бань! Ты же знаешь, что баню я не люблю, а на дачи к проверяемым не езжу.       — Ты обычно и в рестораны не ходишь, и на прогулки не соглашаешься, — язвительно заметила Агата и хитро подмигнула.       — Ну… тогда был повод, — нахмурился Макс. Он не понимал — зачем Агата его уговаривает? Ведь у него есть: «а» — принципы, «б» — планы.       — Здесь тоже повод. К Антону Антоновичу многие придут! — Она нажала на слово «многие».       — Блин… — понял её намёк Максим. — А ты, Эрик, пойдёшь? Или ты только на посылках?       — Пойду, — буркнул Ландыш.       — Не обижайся! Я же должен знать, с кем там сверкать в бане буду! Кто будет ещё?       — Все наши.       — С детьми? — докапывался Макс.       — Вряд ли! Собираются принять на грудь, зачем там дети?       — Хорошо, сейчас соберусь, едем!       Вот так и рушатся железобетонные принципы! Ландыш уже через минуту из фойе звонил директору, провозглашал победу:       — Ай да Ландыш! Ай да сукин сын! — по-пушкински радовался Антон Антонович. — Столько лет тюменские обламывались, а мы чик-чик — и приручили мальчика! Ох, мы его замордуем! Взвоет птенчик! Звоню всем, чтобы ехали! Ким мясо купить должен, Мишка — веничков принести, Григоренко с утра по магазинам. Поэтому не торопитесь!       И Ландыш не торопился и не торопил. Пришлось ещё в магазин заезжать, ибо Агата не рассчитывала на баню, поэтому чего-то там жутко необходимого с собой не взяла, а Ландыш загрузил в багажник пару коробок пива и огромную сетку мандаринов — основательно готовились все к уик-энду. Только Максим оставался хмурым. Предчувствовал.       Резиденция Антона Антоновича как будто специально была построена для этаких корпоративных выездов: место для машин, большая веранда с печью и мангалом, чистая банька, утопающая в сугробах, качельки, свисающие с могучей ветви исполинского дуба, что в углу участка, оборудованная кухня — рай для хозяек, постройка для двух снегоходов, которые обихаживал тю-тюлешка. Ну и сам дом: двухэтажный, просторный, пахнущий деревом и уютом, с вместительным подвалом и всеми удобствами цивилизации. На самом деле построен не для корпоративов, а для большой семьи Антона Антоновича.       Когда заморские гости прибыли, тут уже вовсю кипела работа: Ким в огромном казане готовил плов — по какому-то своему патриархальному рецепту, подойти к нему с вопросом могла только Анна Андреевна, все остальные предпочитали не лезть под горячую руку. Агата аж взвизгнула, когда увидела Юрика, деловито разбирающегося с дровами. Здесь же был Гузеля, он расчищал от снега площадку пошире. Сабельников помогал Марии, директорской дочери, кромсать салаты. А сам Антон Антонович с зятем затевали баню.       Максиму и Агате провели познавательную экскурсию, лейтмотивом которой была мысль о том, какими праведными трудами такое добро нажито, не то что соседские дачи — кругом одни хапуги и ворьё процветают. А потом стало совсем шумно и весело — приехал Григоренко с женой, привезли искусственную ёлку и игрушки, последними прибыли Рябцун с Перцевым, притаранили море спиртного. Сразу откуда-то заиграла музыка, кто-то предложил уже ставить ёлку во дворе и лепить фигуру Деда Мороза из снега. Процессом руководил Григоренко, ему помогали женщины и мешали ревизор и шофёр. Максим и Юрик постоянно влезали в творческий процесс: то идиотские игрушки напридумывают, то начнут мишурой разные слова на снегу выкладывать, то Деду Морозу ненужные детали и части тела приделывать. В общем, они себя разогревали.        А потом по-настоящему разогреться предложил хозяин дома: открыли бутылки, принесли из дома салаты, лаваш, подоспел и юнусовский плов, все сгрудились на веранде.       — Часто ли вы так собираетесь, Антон Антонович? — вроде как восхищаясь, спросил Покатов.       — Ох, ча-а-асто! Мы же как родные! У нас чудо-коллектив, просто чудо! Мы и день рождения Кима здесь отмечали, и Севин недавно, Сабельников квартиру купил — тоже здесь проставлялся. Юрка печку у меня перекладывал, Гузеля ворота ставил… Все тут по-свойски! — Антон Антонович не заметил, как Покатов улыбнулся при упоминании дней рождений.       — А сегодня-то какой повод?       — А просто так! Вас вот порадуем! Давайте за наших дорогих гостей выпьем! — провозгласил директор, от радушия чуть слёзы из глаз не брызгали.       В общем-то, было видно, что коллектив бывает на директорской даче, что для них это не первый сход, хотя бы в этом нет вранья. Угощение отменное, прибаутки смешные и непроизводственные, атмосфера непринуждённая, хотя и присутствуют два инородных тела.       Уже через час женщины засобирались в прогретую баню, а мужчины вытащили снегоходы. По пустынным дачным дорогам, в окоченевшее от зимы поле, на рыхлое снежное одеяло понеслись два «полариса». Одним правил тю-тюлешка (Ваня на самом деле) — как хозяин сих машин, другим Рябцун — как хозяин транспортного отдела. Первыми на закорках покатили Покатов — как главный объект ублажения — и Юнусов — как герой печи и мангала. В лицо ледяные искры, студёный ветер, ослепительный мёрзлый луч негреющего солнца. Снегоходы выплетали затейливые косы, нарушая невинность снежной равнины, врывались в лесное безмолвие своим упрямым рёвом, подпрыгивали на кочках, заставляя замирать сердца своих седоков. А уж когда вырвались на простор замёрзшей реки, дали волю своим двигателям, хапнули скорости и куража. Тю-тюлешка, конечно, был ас, Рябцун не мог за ним угнаться, не мог повторить все эти кренделя, не получалось вероломно подрезать миролюбивого фаворита снежных гонок. Мишка психовал, матершинно раззадоривал себя, Ким что-то тоже кричал вслед вражескому снегоходу, поднимался с сидения и что-то чапаевское изображал. Доизображался…       Взбираясь на берег со снежной глади реки, Мишкин снегоход накренился и повалился на бок, бесстыдно выставив подошвы лыж и трака, придавив собой двух наездников. Пришлось Максу и Ване возвращаться, тонуть в снегу, вызволяя из холодного плена неудачников. Покатов, конечно, не преминул всласть поиздеваться над лихачеством горе-преследователей. За что был накормлен снегом, естественно, насильно — хотя бы так Юнусов и Рябцун достали заезжего острослова. Вернулись все в снегу, задубевшие, возбуждённые, уставшие. А за ними — и вторая партия желающих покататься: тю-тюлешка повёз Перцева, а Юрик — Сабельникова.       Из бани раздавался зычный голос Анны Андреевны: «Хасбулат удало-о-ой! Бедна са-а-кля твоя...» Дамы не спешили из «рашен СПА» — хозяйка, видимо, осуществляла личный проект смягчения проверяющей стороны во всех смыслах этого слова. Но за Агату Покатов не беспокоился: она баню любила, в отличие от него. Его организм не переносил пекла: картинка плавилась перед глазами и уже на второй заход голова начинала раскалываться от боли. А мужики, собравшиеся у камина с «чашечкой водки» под григоренковские маринованные грибочки, только и говорили о грядущем жаре и вениках. Нахваливали баню и заботливого хозяина заодно. Покатов раздумывал, как бы ему избежать сего «удовольствия».       Это Макс ещё не слышал разговора, что состоялся на кухне, пока он переодевался в сухую тюлешкину одежду после снегоходов.       — Ким, ребята вчера ляпнули чего не стоило: сказали, что у нас есть договор с машзаводом на их брикетировщик, пока якобы идёт процесс переоформления сроков эксплуатации…       — Чо?!       — Покатов сказал, что изучит этот договор…       — Охуеть! Откуда мы его возьмём?       — Н-да… хоть бы какой другой завод назвали… С машиностроительным никаких подвязок нет… только контры.       — Кого за язык-то тянули?       — Ну… неважно. Что делать-то, Ким? Может, сочинить, я Макарова из пивзавода попрошу печать поставить? — жалобно спросил Антон Антонович.       — Охуеть… Какой брикетировщик у пивзавода?       — У меня связи только с институтом, — вздохнул Рябцун, — тоже не подойдёт… Хотя вуз не по пиву, а политех!       — Может, правду сказать? Осточертело уже юлить перед оленем этим!       — Спокойствие! Только спокойствие! — Антон Антонович был не из тех, кто так просто лапки кверху. — У нас есть сегодня и завтра! У нас есть баня и Эрик! Мне кажется, что он на него клюнул.       Рябцун открыл рот и выпучил глаза.       — Что вы имеете в виду? Что вместо проверки Покатов останется кувыркаться с Ландышем в номере? — зло огрызнулся Юнусов.       — Ни хуя се… — обалдел Мишка от воображаемой картинки.       — Тебе, может, и не надо хуя, а ему подавай! — проявил толерантность директор, хотя и неуверенно.       — Не выйдет ничего! Вы не видели Покатова в деле, да и у Ландыша своя проверка. Агату Сергеевну-то кто нейтрализует? Не Вера же Ивановна!       — Юрик! — тут же дал ответ наблюдательный Антон Антонович. — А что? Он парень свободный, сообразительный… Она тоже свободная…       — И сообразительная… Вам бы, Антон Антонович, в брачном агентстве работать… — удивлялся Мишка.       — Или сутенёром, — тихо вставил Ким.       — Нет, ну а что вы предлагаете? — обиженно высказался директор. — Давайте его как-нибудь на даче уморим: «баня, водка, гармонь и лосось…». Чтоб не смог встать в понедельник!       — Эрик сказал, что он баню не переносит, — напомнил Рябцун. — Так что «уморить» в этом отношении звучит слишком по-уголовному. Как бы не переусердствовать…       — Хм… Баня, пожалуй, более верный вариант, нежели Ландыш, — определился Юнусов. — Миш, ты же спец! Надо взгреть Покатова, но осторожно… Не до смерти.       — Действуйте! — благословил Антон Антонович. А раз есть благословение, то Максу уже не избежать пытки баней. И даже когда он заявил почти категорично, что в баню не пойдёт, то организованный хор мужских голосов возмущённо выразил протест. А Витюша Сабельников неожиданно для всех материализовал стакан с шипучей таблеткой:       — Вот, выпейте… Это аспирин. Поверьте, поможет.       — Была не была… — Макс благодарно взглянул на Витюшу. — Надеюсь, вы тоже пойдёте в парилку? Похоже, только вы способны реанимировать меня, если что…       Сабельников даже зарделся от похвалы.       Если бы Покатов мог, он бы оценил здешнюю баню. В притворе просторно: тяжёлый стол с пузатым самоваром, на полу тканые половики, оконце занавешено шторками с красным шитьём, удобные широкие скамьи, старый комод, на котором всякие баночки и бутылочки, оставленные женщинами, на стене оленьи рога, в углу треугольные полки для одежды… Лубочно пахнет смолой и берёзовым дымом. Мужики водрузили на стол водки-пива, каменно-ледяного мраморного сала с чесноком, огурчиков солёных, клюкву мочёную и целую тарелку зелени — запаслись так, как будто до ночи в бане собрались сидеть.       Сначала зашли впятером, как будто и не тесно было совсем, но стоило присоединиться худенькому Сабельникову, как стало ясно — баня имеет-таки ограничение в наполняемости. Ладно хоть Антон Антонович лично не надумал руководить банной операцией.       Как Покатов и предполагал, в момент раздевания все заметили его гламурную выбритость в причинном месте. Занервничали, засмущались даже. Все, кроме Юнусова, тот презрительно дёрнул губой и единственный, кто не нацепил на бёдра полотенце, демонстрируя всё и сразу. Остальные же первый заход в парную осуществили, прикрывшись.       Но это только первый заход. Потом банное пати покатилось как положено: начались более громкие разговоры под сало и клюковку. Гузеля даже вспомнил детство, рассказал какую-то смешную историю про каких-то общих у них с Покатовым знакомых. Рябцун поведал о том, как летом на Алтай ездил. Но всех покорил Сабельников, он, оказывается, в студенчестве проводником в поездах работал и столько забавных историй выложил, что единобанщики надорвали животы от смеха.       — О, маслице! Пахнет приятно, — это Рябцун в одной войлочной будёновке исследовал склянки-банки на комоде, — наверное, массажное…       — Сделай-ка ему массаж! Чтоб не встал завтра, — шепнул Юнусов Мишке.       — Ни за что! — испугался тот.       — Перцеву же делал в прошлый раз!       — Так то по пьяни!       — А сейчас кто мешает?       Рябцун покосился на пока улыбающегося Покатова.       — До греха меня доведёте… Надо его уговорить сначала, не насильничать же…       — Максим! — тут же весело обратился Юнусов. — А как вы к массажу относитесь?       — Ну… нормально, если он хороший. А что, у вас в программе профилактики и массажные процедуры предусмотрены?       — У нас предусмотрен массажист! — Ким торжественно указал на Мишку с масляной банкой в руках. — Рекомендую! Скажи, Сева, нормально же Мишка массирует?       — Э-э-э… — неопределённо отреагировал Перцев.       — Во-о-от! — не дал ему выразиться Юнусов. — Вам надо попробовать! Тем более что от веничков отказываетесь…       — Э-э-э… — повторил Покатов вслед за Перцевым.       — Вот и славно! Все согласны! Давай, Миш, покажи класс…       Покатов неуверенно шагнул к парилке. Рябцун неуверенно открыл дверь и пригласил клиента внутрь. И Максим решился…       — Не убей хоть… — шепнул Перцев Мишке, тоже забираясь в жаркое марево парной.       — Если что, зовите… — Сабельников налил себе водки и хрустнул огурчиком. Распоясался тэбэшник… во всех смыслах. Они с Гузелей остались в предбаннике и дальнейшей экзекуции не видели, хотя догадывались по крикам, что да как.       — Бля! Больно!       — Надо расслабиться!       — Ё-о… ёб твою… поаккуратнее!       — Так надо! Позвоночник хрустит, вправим сейчас!       — А-а-а!       — Лежать! Это ремённая мышца, всю солюку оттуда выгоним!       — А-а-а!       — И голова не будет болеть! Уф-ф-ф… А это большая круглая мышца…       — Ой, щеко… а-а-а… больно ж! Бля, зачем я согласился!       — Терпите, Максим! Все терпели!       — Бля-а-а! Синяки будут!       — Это полезные синяки! У многих вот тут болит…       — А-а-а!       — Вот, и у вас! Сева! Держи его! Сейчас ещё маслица! Ах, хорошо!       — Бляха! Там не трогай… те… там операция была!       — Чирей сводил… ли, что ли?       — Нет, татуировку… А-а-а!       — Разве ж это операция! Если надавить на копчик, то…       — Б-б-бля! Убивают!       — Не, это я легонько! Вам тут можно помассировать?       — После этого можно уже и на «ты»… Ещ-щ-щ… Это прия-а-а… нет! Больно же!       — Это хорошо, что больно…       — А тут нельзя! Ким! Вы как юрист должны вмешаться!       — Я ж не криминалист.       — Мама!       — Уф-ф-ф… хорошо! Терпи, казак, атаманом будешь!       — Мама!       — Сева, принеси мне водички, что-то мне жарко!       Из парилки вышел Перцев — флегматичный и хладнокровный, как будто и не из бани.       — Мне уже хватит… Артур, принеси Мишке пивка. И смотри там, а то Рябцун разошёлся не на шутку.       — Лучше я! — подскочил Сабельников, теряя фиговое полотенце. Схватил деревянную кружку, ливанул туда пенного напитка и пропал в пыточной.       — Терпит? — сочувственно спросил Гузеля.       — Пока да… Герой.       — За его здоровье! — поднял рюмку Артур. А радиоспектакль с шлепками вместо помех продолжался:       — Передохнули и начнём-с!       — А-а-а! Тут больно!       — Тебе везде больно!.. Сейчас ещё на бёдра надавим! Неплохо тут прокачано…       — Держу себя в форме-е-етить! Хватит!       — Это только половина программы!       Хотя через некоторое время Перцев обеспокоился:       — Что-то Покатов затих? Только наших слышно…       — Думаешь, пора спасать?       Но не успели.       — Так! — возбуждённый Юнусов высунулся из парилки. — Выпить клиенту!       — А он жив? — Гузеля спешно наливал пиво в чью-то кружку.       — Он живучий! Сейчас веничком ещё пройдёмся!       — Он же не хотел веничка.       — А кто его спрашивает? Уже не отвертится… Иди-ка, Артур, смени меня!       Из парной послышался характерный звук… Ш-шух, ш-шух, ш-шух, ш-ш-ш-ш…       Покатова хлестали в четыре руки и дубовыми вениками, и берёзовыми. Сабельников поливал холодной водицей ему на затылок, нежно держал его за подбородок и тихонечко, фальшиво скулил:       — Хасбулат уда-ло-о-ой, бедна сакля твоя, золотою казно-о-ой, я усыплю тебя…       — Клиент готов! — вдруг проорал экзальтированный Мишка. — На раз-два-три взяли!       — Раз, два, три!       Дверь из парилки отлетела, и оттуда Рябцун и Гузеля на руках вытащили полуживого Покатова.       — Во двор! — вероломно скомандовал Юнусов и побежал первым, выкрикивая в сумерки. — Девочки! Отвернитесь! Голые мужики бегут!       За ним выскочили остальные и буквально кинули ревизора в сугроб. И вроде как воскресили:       — А-а-а-а-а-а-а… — вдруг вновь прорезался голос у Максима. — Сво-о-олочи! Сво-о-лочи! — Он подскочил, обожжённый снегом, отрезвлённый морозом, налетел на своего мучителя, повалил его, начал закидывать снегом. — Получи! Получи, фашист!       — На помощь! Хулиганы зрения лишают! — откликнулся Рябцун.       В общем, вторая часть спектакля — снежный бой и все артисты, включая Сабельникова, в главных ролях. Причём это была не последняя часть. Водка и аспирин сделали своё дело. Максим чувствовал себя способным на всё, тем более Юнусов напился и его понесло на разные чудачества. Было ещё несколько заходов в парилку, голозадый хоровод вокруг ёлки, серенады для Агаты Сергеевны, массаж уже для Рябцуна, попытка отломать ёлочные ветки для веника и порыв ехать на снегоходах за фейерверками в город. Последнее благополучно было отринуто подоспевшим Антоном Антоновичем и Ландышем.

***

      — М-м-м… Где я?       — У себя в номере.       — У меня всё болит…       — Неудивительно.       — Ничего, я к понедельнику очухаюсь.       — Понедельник сегодня.       — Что? А куда делось воскресенье?       — Нам через час нужно быть на заводе.       — Нет, мне надо полежать, выпить кофэ… Ты меня обманываешь. Не может быть сейчас понедельник!       — Может, милый, может.       — Я помню баню, помню звёзды, и ещё я целовался с ним!       — С кем ты только не целовался…       — В смысле?       — В прямом. Нельзя тебе столько пить, Покатов. Вы с Юнусовым и Рябцуном чуть было дачу не сожгли!       — Да-а-а?       — Еле остановили вас. Хорошо, Эрик не пил и смог вас всех развести по кроватям.       — Эрик? Меня до кровати разве Ландыш довёл?       — Да.       — Капец…       — Не капец, а позорище! Ты будешь вставать? Или конец твоей работе?       — Нет… не конец. Они думали, что я сломаюсь и сегодня не приду… Не на того напали! Сво-олочи! Бля, как болит-то всё… Но как он меня трогал, Агата, как смотрел! Он ещё не перегорел, я вижу. Только сопротивляется, дурачок…       — Трогал, смотрел… а поговорить?       — Нихрена не поговорили! Хотя… когда меня укладывали в кровать, была попытка…       — Выпей аспирина.       — Ты знаешь, если бы не он, я бы сдох…       — Не он? Кто «не он»?       — Не аспирин…