Давайте спорить

      Тут Хину отбросило назад. Она взвизгнула, словно обиженная мышь, сморщилась от боли, и Чонгук увидел, как Сокджин, вовремя вернувшийся домой, схватил ее за волосы, чуть не пламенея от злобы. Она замахала руками, расставив скрюченные пальцы, и попыталась цепко ухватиться за что-нибудь, но Джин позорно вытащил ее на улицу и, выплюнув дежурное "Будьте здоровы", захлопнул ворота.

***

      Заказы прекратили поступать, от некоторых незавершенных отказались, законченные остались ютиться в углу непринятыми, и иной раз в чужом дворике можно было уловить запах жженых бумаги и красок, что горели изрядно. Скудный поток заявок тянулся только из-за великодушного Намджуна, но поступал он так скорее из принципа, и при всех прелестях дружбы Джин твердо отказался от его подачек. Нам, кстати, теперь был единственным, однако самым приятным гостем этого дома.       Даже при том, что сухой исход был ожидаем, уничтожающее предательство душило подлостью и все рассыпалось, как карточный домик, подхваченный ветром. Внутри Чонгука что-то вертелось, вонзая мелкие шипы в органы, упивалось невыносимой болью; все действия художника сходили на нет и оставался лишь вариант бродить из стороны в сторону с пустым взглядом, нервно перебирая пальцами и мучаясь. Краски в руки не шли совсем, капризничая и портя бумагу. И потому, сколько Чон ни пытался взяться за дело, безнадегу все-таки пришлось бросить, будто навсегда прощаясь.       Открылась гадкая сторона влияния родителей на ребенка: от Чхон отвернулись все ребята, а особо послушные сыновья и дочки принялись ее задирать так жестоко, как это могут делать только дети. Человеческая абсурдность доходила до того, что Джину отказывались продавать в магазинах продукты и закатывали у кассы скандалы. Их дом превращался в грязный ком, в изможденный пучок, в сторону которого каждый прохожий не прочь хорошенько харкнуть.       Чонгук, осознавая, что превращается в обузу для Джина и является причинами его бед, был подстегнут мерзким внутренним голосом-реалистом к решению уехать, жертвуя близостью с Кимом, возможно, теряя лучшее в жизни, отравляя самое прекрасное жилистое чувство внутри, корни которого крепко вросли в чоновы органы. Он должен этому человеку, он действительно прикормленная крыса, лишний рот. Чонгук - то создание, чья неосторожность сорвала теплоту мира и облила холодной водой, разразясь громогласным хохотом. Решение еще долго ему не давалось, кусалось, размахивало лезвием, всаживая его иногда в кожу Чона, ударяло хлыстом и выворачивало тело парня. Он не находил себе места, целыми днями ломая голову, как можно было бы исправить ситуацию. Только все возможности гниющей дыры позора, что зияла отныне у всех на виду, помочь чем-либо были отнюдь невелики. Как художника разрывала ничтожность его мысли и тела, как опухало от ночного беспокойства его лицо! Он лишился всех прихотей себя прошлого, не имея сил более видеть кисти и акварель. Поняв свою вырезанность из жизни светлой, Гук скрепя сердце ухватил это навязчивое влечение за тоненький хвост, буквально вытащил его из пыльного сундука с подписью "на черный день". И вот он тайно купил билет на поезд в главный город, собрал некоторые вещи и смог все умело скрыть от Джина, хотя старший постоянно интересовался его жизнью и, сказать откровенно, досаждал обязательным участием, обнимая младшего еле двигающимися усталыми руками. Сокджин утягивал его за собой в сухой теплый футляр, покрытый ссохшимися отколупинами, стараясь оградить от тихой бури. Только в его присутствии Чону делалось хуже - Ким являлся сияющим напоминанием его вины и, даже не подозревая, обращал Чонгука в отвратительного паразита. Парень порой замечал, как за ним тянулась гадкая слизь. И этому он был рад, рад был унижаться и корить себя, отбрасывать все мыслимые оправдания и сопоставлять свое отражение с явлением чёрта, абсолютно теряя весь дух и выходя из тела. Чонгук стал больше проводить время с Кимом. В обиход с тем вошли частые касания рук, редкие слабые объятья, долгие встречи просящих глаз, красноречивые взгляды и немая эгоистичная мольба не прощать Чонгука ни за что, презирать его, люто ненавидеть. Вместе с последним было еще жгучее желание выдать свою наружность, оголить чувства и отдать их, как каплю за море. Гук вынашивал в себе нечто запретное, что не позволял себе подавлять , ибо с каждой попыткой обрубить эту приятнейшую хворь она глубже врастала корнями и силилась сломать ребра. Даже будучи в одной комнате с Кимом, младший чувствовал, как его вот-вот разорвет и ничего больше от парня не останется, кроме памяти и кровавых кусков сочного мяса повсюду. Да, Джин, как выяснилось, тоже предпочитал мужчин, но раскрывать перед этим человеком свою болезнь, патологическую зависимость от него - неприемлемо, эгоистично, самонадеянно.       Однако в один вечер Чонгук не выдержал. Стоя в саду у вишни, он ждал, когда Сокджин уложит свою дочь и по условию, сделанному ранее, придет в сад. Чон весь побледнел, задрожал, его лоб покрылся потом. Его живот скрутило. Но он, еле дыша, продолжал ждать.       Наконец послышалось, как размеренные шаги давят жесткую траву и вот из-за молодого ствола вынырнул Джин, еле сдерживая так и ползущую по лицу неловкую улыбку. Голова младшего непроизвольно опустилась. Он глядел скачущими зрачками исподлобья, вперившись взглядом в широкую грудь Кима и не осмеливаясь поднять глаза выше. Затихло все, кроме нервного дыхания и пения лягушек.       Чонгук проглотил вставший в горле твердый ком и срывающимся голосом начал:       -Могу я поцеловать вас? - он снова заговорил слишком уважительно. У Сокджина сперло дыхание и в голову волной ударила кровь. Он взволновался, горячея от внезапной слабости во всем теле, и, почти падая с ног, лихорадочно задрожал, не веря ушам. Наверняка, над ним брала верх изощренная фантазия, любительница черного юмора, злая иллюзия или, быть может, сладкий мираж, вызванный стрессом, щекотал грудную клетку множеством тонких пальцев. Подбирая слова наугад, Джин через силу состроил из себя спокойного человека и попытался перевести все в легкую шутку. Наилегчайшую.       -Если я старше, то разве не я должен это делать с тобой?       Чонгук мог бы уже схватиться за живот и вздохнуть с радостью, что его не оттолкнули, но он только сильнее напрягся и крепко зажмурил глаза. Будто оглохнув, парень не желал останавливаться в словах и говорил резко:       -... в знак благодарности за все, что вы для меня сделали, - он мигом стушевался и спросил то ли себя, то ли Кима, то ли кого-то еще:       -Только куда?       Ким от страха ляпнул первое, что смог выдумать:       -В садике, куда я вожу Чхон, девочки обычно целуют мальчиков в щеку, но...       Чонгук, совсем его не слыша, подался вперед и просто прижался своими губами к уголку губ Джина. Ноги Чона подкосились, а в голове не осталось ничего, кроме шума крови и часто бьющего пульса. Он скорее отстранился, рискуя провалиться в обморок на месте, укусил себя за внутреннюю сторону щеки и уже твердо сообщил:       -Знаете, это был мой первый поцелуй.       Он развернулся и быстрым шагом зашагал к дому, оставив обездвиженного Кима одного, сошедшего с ума и не подозревавшего, что только что с ним так жестоко попрощались.