Давайте спорить

      Счастливый, Сокджин не знал, куда деться и как теперь подобраться к Чонгуку, но как собака чувствовал натянутость, постоянно сталкивался с непреодолимым барьером, будто каждый раз ударялся о глухую стену, за которой весь мир был поглощен ненасытным черным туманом. И даже когда Ким нежил Чона в объятьях, голова старшего звонко гудела от бесконечного напряжения. Чонгук, точно ослепнув, не внимал миру, отчаянно цеплялся за Сокджина, как за последнее спасение, как зависимый хватался за новую желанную дозу. Джин стал для него наркотиком первого сорта. Не было места неловкости, которая еще вчера не позволяла двигаться, не было этого слащавого тепла, но были больничный холод, гибель любых понятий и выживание с утра до вечера, с вечера до утра. Чонгук теперь нагло заваливался в постель к Киму и, сплетясь с тем конечностями, не спал всю ночь, проваливаясь мыслями в никуда. Он совсем перестал есть - его глотка будто всегда была заполнена до последнего - и своими огромными черными глазами и нездорового цвета кожей он напоминал рыбу с океанских глубин, холодную, скользкую и почти мертвую, ибо ни на секунду его мысли не оставляли скорый поезд, усмиряющее одиночество и печальное будущее. С приближением дня отъезда нечто постоянно стучало в окна, шелестело в усыхающей траве, не давая покоя, и шептало: "Скоро, уже скоро".       Тот самый день внезапно страшной громадиной навалился на тело Чонгука, выдавливая из него последние ровные вздохи и все, что жило внутри. Теперь он был словно иссохший кокон - невесомая оболочка с пустотой под ней. Он мешком повис на уже стоящем на пороге Сокджине, не желая отпускать его на работу и лелея сумасшедшую идею стать одним целым созданием, с любовным восхищением и содроганием представляя уродство и красоту этого существа. Он никогда больше, возможно, не встретится глазами с Джином. Возможно, после позорного бегства блондин возненавидит его. Возможно, Чонгук снова опускается на дно, теряет все и ходит по кругу. Возможно. И от этого отвратительного слова становится еще дурнее, а во рту делается горько, как после глотка бесполезного лекарства от боли в груди.       Чонгук все же отпустил Джина и молча закрыл дверь, теряя сознание от собственных внутренних криков. Он огляделся вокруг, вылавливая напряженными глазами каждый предмет, и неожиданно для себя заметил множество новых вещей, которым ранее не придавал внимания: и часовую стрелку, упрямо дергающуюся на одном месте, и узор теней по всей комнате в целом, и то, как хороша была жизнь в этом доме, как возвышена и чиста, как далека от маленького пестрого города безумцев. Художник сам стал безумцем, снял с себя образ благодарного мальчишки и обернулся в бегущего труса, накинув на плечи просторный саван и зажмурившись. Когда воздух этого "приюта" стал для него таким чужим? Не в тот ли момент, когда он впервые по-другому посмотрел в зеркало и встретился там с существом напрасным, зря убивающим краски, листы и время на негласные мольбы принять картины? В тот момент баночка с растворителем опрокинулась на его пеструю, опьяненную подачками чужих рук жизнь гордого живописца. У Чонгука отняли все и бросили в лицо гнилое яблоко.       Он поднялся за уцелевшим чистым листом и, не размышляя долго, выпустил из-под руки следующее:       "Пишу от своих костей, живота и крови, которыми обязан.       Если молодая бестолковость омывается и груз обрушивается на того, кто чист и в ком есть толк, то больше я не могу втягивать твои соки, обвившись вокруг ядовитым плющом. Я стал твоим порождением, получив пищу и крышу над головой и , не отплатив за все должным образом, спешу от себя избавиться. Но напоследок хочу окончательно признаться, хён: моя плоть - твоя; и, встав на ноги, я не забуду твоей заботы... Я буду помнить адрес".       Всё в доме прощалось с ним гудящей тишиной и только все та же стрелка часов не уставала от собственного ежесекундного треканья, справедливо указывая, что Чон засиделся. Художник нахмурился, перечитал свежую прощальную записку и забрал ее с собой, не отдавая себе отчета ни о чем. Он нетерпеливо отпер дверь, физически чувствуя на своем лбу клеймо позора, как оно светилось, сверкало ядовитыми искрами и утягивало внимание, как люди утыкались в него взглядами.       Он уходит, не волнуйтесь. Городок не долго будет говорить о нем. Чонгука скоро забудут и люди снова станут благосклонны к Джину, лишь иногда вспоминая создателя тех, уже крайне редких картин.       Резвые ноги мчали его вперед, сливая в целое с вопящим ветром, и разум не знал согласия с жарким яростным сердцем, а по отдельности они были пусты. Слепая злость окрылила Чонгука, и он гнался за ней, не желая упустить ни единой песчинки ненависти к местным. Вот они, мерзкие порождения человеческой грибницы, тычут без тени стеснения в него разлагающимися пальцами, но Дьявол! для этого художник был здесь, для пламенного перерождения, для того, чтобы человеческая чернь вытекла из их глазных яблок и затопила улицы, чтобы в этом отравленном море он сиял яркой звездой!       /Смейтесь, плюйтесь, кричите, вопите о моей ничтожности! Ибо я единственный среди вас, кто воспринимает мир, пропуская его через себя самого! Я есть моя история./       И с плотным туманом в глазах Чон несся к вершинам своих опьяненных небес, не видя ровным счетом ничего, кроме образа дома Сокджина, и упрямо глотая слезы. Только начиная свой бег, Гук не переставал оглядываться, и жаждя, и опасаясь увидеть хотя б вдали светлую голову Кима, заострял взгляд на окнах своего приюта, на соблазняющей вернуться двери, на прочем, что могло бы напоминать о счастливом времени, проведенном здесь, но с каждым ушедшим из-под ног метром зрение его становилось все бестолковей. И, когда его обезумевший дух почти вышел из тела, Чона в мгновение прострелила разрывающая ледяная боль, невероятной силы толчок отбросил его на несколько метров и конечности художника отнялись. Пронзительно заскрипели колеса машины, вскоре хлопнула железная дверца и пострадавшего окутал рой беспокойных голосов. Воспаленные мозги Чонгука встряхнулись и вспухли, угрожая скорым разрывом, и резкие удары в позвоночнике вибрировали и били лезвиями по угасающему телу. Конец счастливого полета.

***

      Разгоряченный необычным поведением младшего и смущенный тяжелыми волнениями, в офисе Джин совершенно не мог собраться с мыслями. Более того, из жутко трясущихся рук валилось абсолютно все и Ким был не в состоянии удержать даже ручку. Он был неожиданно рад, что его никто не трогал - Намджун некоторое время назад уехал за бумагами - и эта тишина вокруг пусть и била по вискам, но спасала от такой близкой истерики. Не зная, за что взяться, Сокджин, словно сбросив с себя что-то, схватился за телефон и открыл мигающее сообщение, звуковое оповещение которого ранее проигнорировал, решив, что до него снова докопались операторы. Однако в поле контакта черным значилось "Ким Намджун", имя человека, никогда не обменивающимся SMS с Джином, считавшим это дело девчачьим.       /Приезжай в больницу. С мелким все плохо./       Не раздумывая, Джин подорвался с места и плевать он хотел на начальство, сбежав без лишних унижений и просьб отпустить. Он мчался, не чувствуя ни себя, ни машины, ни дороги, будто смотрел плохой фильм от первого лица. Изображение упрощалось, делалось плоским и пустым, не оставляя шанса другим чувствам перекрыть страх потерять человека.