Давайте спорить

      Ким чуть ли не давил людей, нарушал туеву кучу правил и еле как вырулил от встречи со столбом. Однако ничто из этого не тронуло его. Не дрогнули мышцы лица и тогда, когда машина встала в пробке. Джин просто на автомате выскочил и, еле не запинаясь, рванул очертя голову. И все казалось совершенно пустым и нереальным, кроме сжигающего глотку горячего воздуха, диких ударов крови в голову и почти смертельной боли в груди. Весь мир доходил до Кима, как до в воду опущенного, глухим импульсом, и, прибыв на место, блондин затерялся в чужих лицах, от обилия которых ныли глаза. Слишком одинаковые, слишком неправильные, чтобы принадлежать Чонгуку, и несменяемо вездесущие. Каждый коридор, каждый угол больницы встречали Джина холодными издевками и безрезультатность набивала его унынием, как чучело соломой.       Когда б еще в чьих-то глазах жадная страсть могла сыскать себе такое демоническое выражение! Джин полыхал неистово, напуская страх на людей одной своей аурой. Воображение неустанно рисовало ему скорую их с Чонгуком встречу, и с каждым разом становилось только хуже: то младший под готовыми начать работу лезвиями врачей тянет руку и молит, чтобы Джин вышел и не видел этого всего, то вот Ким натыкается на санитаров, увозящих в морг юное холодное тело, искрящуюся молодость которого затопило бедствие. Была и такая картина, где глаз отравлял алый цвет и взор постоянно цеплялся за дурно пахнущие разбросанные повсюду куски человеческого мяса. Это была одна из самых худших фантазий; она ярко вспыхнула в сознании, застелила собой все секунд на пять и потухла. У Сокджина подкосились ноги, он дернулся, расшиб себе висок об угол и огляделся - никого. Никого, кто мог бы понять его, но судящих, театрально выражающих свое презрение было чрезмерно много.       Тут на его плечи легли знакомые ладони и голос, низкий и родной, как-то странно подскочил: "Наконец-то ты пришел". Намджун развернул к себе друга, снова вцепился в его плечи и мертвым взглядом заставил Джина замереть, сделал из него грозную статую. Статую, которую выдавали нервно трясущиеся конечности.       -Что случилось?! Что с ним? - Сокджин схватил Джуна за локти и, сам того не ведая, с силой встряхнул его.       Катаклизмом на него накинулось неизлечимое предчувствие худшего, оно с мерзким грудным смехом зажимало между пальцами фитиль надежды и нетерпеливо дергало за занавес перед началом фатальной трагедии. Джин без раздумий кинулся бы с мольбами в ноги к тому, кто мог бы вычеркнуть эту реальность, вырезать ее, и, как испорченный лист, сжечь; он бы простер руки и пел тому человеку о благодарности, пока не отсохнет язык.       Намджун прекрасно все это чувствовал. Точнее сказать, у него это знание сидело на языке. Он счел необходимым не усугублять состояние хёна. Однако было поздно: наспех набранное SMS уже взъерошило нервы Сокджина, и ободряющие слова были равносильны голой лжи, змее, выползающей из-под камня, тряпке для быка. Они стали бы признаком слабоумия, пересекшись с текстом сообщения, сиянием совершенной бестолковости, водянистого ума. Он протянул старшему пластиковый стакан чая, в котором ранее щедро растворил снотворное.       -Выпей сначала.       И Джин выпил. Намджун продолжил:       -Смысла врать нет. Я уже поступил опрометчиво, напустив паники и...       -Говори уже! - нервы Джина были перетянуты и звенели в ушах писклявой первой струной под неумелыми пальцами. Собой он представлял нечто страшное: глаза навыкате, разодранный висок, частое горячее дыхание и трясущиеся конечности.       -Для начала успокойся. Ничего серьезного не случилось, - все же Нам был вынужден это сказать.       -Врешь! - Сокджин растерял свой прежний аккуратный облик, которым вечно любовался, подобно Нарциссу, и уподобился зверю. -Я прекрасно знаю тебя.       Он схватил друга за грудки и подтащил к себе. "Видимо, мелкий ему сильно полюбился, раз он так с ума сходит", - подумал Джун и сдался:       -Его сбила машина. Теперь доволен?       Вмиг Сокджин будто лишился всех костей, тело его беспомощно обмякло, точно как у мертвеца, молодой ум зашумел и мысли вспенились. Как пораженный громом, он лишился всех природных чувств и окончательно озверел. Он кинулся на Намджуна, притянул его за воротник так, что плотная ткань врезалась в затылок, и, теряя контроль над собой, зашипел осатанело:       -Покажи мне, где операционная!        Теперь это был совершенно другой человек. Если в нем и оставалось что-либо человеческое. Нет, это было существо, созданное совершенно иной природой, природой-кукушкой; птенец, с прытью вкусившего несправедливость и нежеланием мириться с миром, с принципом абсолютного отрицания всего. Прежде всего шло сравнение с обезумевшим болтиком, будущим крахом механизма.       Намджун вцепился старшему в челюсть и повернул того в сторону.       -В конце коридора, - тяжело вздохнул он, осознавая, что и сейчас бьет мимо, совершает очередную ошибку, и добавил:       -Так нельзя, парень... Я умываю руки.       Для полноты следует отметить, что оба были как бельмо на глазу у всех присутствующих, и особенно не были люди расположены к Джину, как к человеку, для начала, приютившего оборванца и как к терявшему в тот момент рассудок. Не зря он впечатлял тогда всех скотской упертостью и невменяемостью. Людские души заскрипели от волнения, когда Ким будто за отдаляющейся жизнью кинулся к операционной. Персонал, точно предугадав действия парня, скопился у входа в кабинет. За всю свою жизнь старенькая больница при отсутствии должного оборудования уже успела натерпеться истерик от таких вот "близких и родных", которым только и дай, что к пациенту пробраться. Персонал даже тренировался между собой усмирять этих диких.       Один из преградивших вход, человек прямоугольный, в аккуратных одеждах, расставил руки в стороны.       -Извините, но посторонним вход воспрещен, - он говорил твердо и заучено, как машина. Врач поспешил применить свой тяжелый взгляд, которым втайне очень гордился и считал его чуть ли не своим особенным мастерством. Он уже нахмурил брови и задрал нос, но себе на зло по привычке заглянул в глаза Джину и был на том лишен всех мыслей и сил, встретя неистовое сочетание животной ярости и предсмертного отчаяния, живое воплощение голода химеры. Это было неземное смешение убийцы и жертвы; все времена слились в его глазах, и мать, и дьявол, и крах, и созидание, жизнь ради смерти и самый яркий пыл, какой только бывает, когда внезапно исчезает все, все мрет и вянет, когда человек познает счастье в страдании, когда небытие для него есть истинная жизнь.       Все это было в Сокджине и вне него одновременно. Лицо его было каменным, но с тем же в нем одном жилилось столько энергии, что все прочее казалось ссохшимся углем.       -Вам нельзя, - пролепетал врач. Он сжал кулаки и огрызнулся, наконец, - только родственники и близкие...       Джин его не замечал или специально напускал на себя суровости, а только с намерениями своими Ким не шутил, и, когда чужие пальцы вцепились в него, как пиранья в свой обед, он с раздражением сдернул их. Он уже был готов ворваться внутрь, но доктор схватил его за плечи, развернул и прижал к стене.       -Скажите, ну чем вы сможете ему помочь?! Мне прекрасно известно, что вы никак не врач по профессии.       -Пустите меня, - разум оставил Джина, коварно обличая второстепенные потребности в первичные, в животное подчинение природе и бросая, как грязную тряпку в лицо, всего два возможных поведения: слепо рушить и изничтожать все или не менее слабоумно скулить. И Ким метался от образа зайца к волку и обратно, то корчась от жалости к себе и Чону, то зверея от усталости, стресса и непробиваемо плотных упрямых глупцов, лицемеров, от всего прочего.       -Пустите, - повторял он.       Тут его внутренние органы будто разорвало, он вспыхнул и принялся вырываться что было сил. Сокджин, видя перед собой всего одну цель, обоснованную собственной прихотью, швырял лепечущих работников в стороны, но саранчой они снова кидались на него и оттаскивали от операционной. Все бесполезно, все пусто - его сковали, и с каждой секундой силы утекали.       Вот над Джином занесли шприц, и, отравленный безумием, блондин оскалился, прорвал свой голос на очередной крик, вырвал из легких имя младшего и приготовился отдать последнюю искру оставшейся энергии, которую сдерживающие его руки или жадно вбирали в себя, или тушили. Отдать на то, чтобы уже наконец ворваться в эту чертову дверь, взглянуть на Чона и тогда, может быть, успокоиться. Однако! Организованно перехватив уже засыпающего Джина по рукам и ногам, работники почти обездвижили его, и тот самый врач, унимая дрожь в руке, вколол ему что-то. Для верности к лицу Кима поднесли некую дрянь, бьющую запахом в мозг. Усталость принялась поедать его, выжирать все, что было в нем, не забывая поделиться с бездействием и беспомощностью. Тело его налилось свинцом, в голову залили болотной воды. Сокджин стал безвольным мертвым телом. Темнота его поглотила.