Давайте спорить

      Сознание вспоминало само себя постепенно, страшась резко вспыхнуть. Оно робко переплывало в дрему, когда все и стоит на месте, и несется по кругу, как истинное воплощение дикости.       Затем наступило время отрезвления, которое как бы невзначай выстрелило в голову прояснением своего существа и пространства в целом. Воздух внезапно отяжелел. Или это легкие сделались настолько тугими, что ради каждого вдоха приходилось трудиться.       Чонгук не думал ни о чем существенном. В голову к нему приходили навязчивые ассоциации с неприятным пробуждением и желание снова провалиться в сон, укрыться листьями, отринуть сознание и впасть в спячку.       Далее мысль начала прорастать из семени человеческой природы. Сначала неясными образами она заполонила неокрепший рассудок, являя собой главнейшую из всех возможных нелепиц: свободные в своей форме некие фигуры бесцельно плавали из стороны в сторону, вверх и вниз. Неожиданно все они разом возжелали иметь в себе нечто, что могло бы принадлежать всем, но так, чтобы каждый его обладатель с тем стал в частности собой единым и единственным. Фигуры живо принялись перетекать из одной формы в другую, сделались еще пластичней. Но все было не то, все было дурно. Сами они видели ясно, что цель их - прозрачна, условна и жидка. Они взвыли от отчаяния, тут же у них выросли руки, которые немедля вцепились в свое тело и начали без разбора отрывать от него куски. Из ран хлынула жидкость самых странных цветов, и она залила все. Вопли боли и страха содрогали обусловленное пространство, дребезжали стены и потолок, на поверхности абстрактными животами кверху плавали утопленники.       Момент встал. Хаос поглотил сам себя и превратился в ничто.       Чонгук нахмурил брови, непроизвольно дернулся всем телом и перенес болевой удар. В этот момент, когда резь медом прокатилась от груди к конечностям, в бессветии его опущенных век всплыл образ красной мертвой бабочки. Крылья же ее вовсе не были сухими и хрустящими, но, как листья винограда в октябре, напоминали мокрые шелковые лоскутки, к которым так тянуло прильнуть щекой. Ветер бросил ее в самый центр пространства. Снова послышались крики, из крохотного люка на стене потекла та же цветная жидкость. Она подхватила тельце насекомого и, смущенная волнами, закачала бабочку из стороны в сторону. А крики становились все громче и громче . Снова все заходило ходуном, сверху посыпались камни, и, в конце концов, потолок рухнул.       На печальные развалины хлынул дождь с градом, вода разлилась, поглотила под свою толщу все. Грянул гром, раздался рев земли и забили в нее молнии, одна за другой мелькая повсюду и прорезая тьму. Оглушительней с каждым ударом становились раскаты, ярче сверкали разряды, пока наконец белый свет не съел мглу.       Тишина. И было видно, как красная бабочка снова лежит в центре, раскинув немощные крылья. Вдруг ее тонкие усики вздрогнули, тельце ее напиталось соком, и, покидая настоящее, она взлетела.       Наконец Чонгук открыл глаза. Все сразу показалось ему естественным, будто здесь он уже бывал. И не раз. Во всяком случае, действительность была действительностью: он лежал в какой-то синей пижаме на больничной койке, в окружении пока что непонятных странных вещей и, превозмогая боль в груди, вдыхал запах педантичной чистоты. Ни капли Чона это не удивляло, не подавало и намеков на свою необычность. Настал новый день, он проснулся и мысли его были пока ни о чем.       Раздался телефонный звонок. Откуда-то сбоку послышался тихий голос. Не знакомый, но по-странному родной. Сейчас Гук не узнал бы его и из десяти. Постепенно звучание перебиралось внутрь Чонгука и вибрировало в его собственной груди, тревожило его легкие, брало над ним верх и тяжелым блаженством сдавливало ребра.       Каким-то образом младший почувствовал, что голос принадлежит Джину. Пагубная радость вонзила ему в тот же миг в живот нож.       -Да, мам, - старший замолчал. -Как там Чхон? Скучает?       Из трубки донеслось следующее:       -Еще бы! Ты уже неделю в этой больнице.       Чон удивился: "Неделю?"       Сокджин мягко попросил у матери прощения, так же окончил разговор и, переплетя их с Чоном пальцы, устало выдохнул.       У младшего свело скулы и сдавило горло, он засопел, разгораясь изнутри, и, сжав крепче ладонь Кима, еле выдавил из себя: "Хён".       Джин, не поверив собственным ушам, в мгновение проклял ни в чем не повинное свое воображение, вскочил на ноги и заглянул Чонгуку в глаза. Тот слабо улыбнулся ему и, будучи в бессилии, закрыл их. У Сокджина сперло дыхание, он побледнел и опустился на колени. Ватной рукой блондин вытащил из кармана брюк измятую прощальную записку, найденную в одежде Чонгука, и сунул ее младшему под нос. -      Что это такое? Ты совсем дурак? Разве я говорил, что ты для меня обуза?! Разве я жаловался на что-то?! Нет. Так какого черта?! Я никогда еще не был так рад кому-то! Идиот. - у Сокджина не хватило слов. Он захлебнулся в собственных мечущихся мыслях и прокрутил свои слова в голове.       -Как ты? Ничего не болит? - старший перевел дыхание и глянул озабоченно. -Помнишь что-нибудь?       В этот же миг Чонгук вспомнил тот скрежет колес, принял с ним случившееся и пережитую дикую боль во всем теле за нечто естественное, за то, что не убило его, а только укрепило. Голову его посетила мысль, что нет более смысла тратить себя на неравную и бессмысленную, более того, пассивную борьбу со здешними людьми, которая неизбежно привела бы к полнейшему их с Джином истощению, изничтожила их здоровье и рассудок, обогатила пустой мстительностью и изнурительным страданием, убивающим в них человеческое. Чон решил, что гораздо лучше оставить это вредное метание бисера и направить свои силы туда, где все будет для него полезно, даст ему почву, воду и солнце для процветания, где он взрастит в себе лучшее.       Он точно уедет отсюда. И не один.        Чонгук преисполнился изнутри горькой благодати и потерял часть старого себя, чему был несказанно рад.       -Мы переедем в город?       -Обязательно!       И их мир застыл.