Дни Еноха

Зал ожидания аэропорта был почти пуст. Неудобные, железные стулья словно создавались именно для того, чтобы на них невозможно было ни сидеть, ни лежать. Дождь стих. Я лежал на трех с половиной стульях, подложив под голову свое пальто. Было прохладно, но слишком хотелось лежать. Неровные сидения металлическими трубами ограничителей врезались мне в спину и поясницу, и я крутился в бесполезной попытке устроиться. Удивительно, насколько легко мы прошли первый барьер на пути в другую страну. Сотрудники аэропорта были сонными, едва ли приглядывались к фотографиям. А ведь я запоздало подумал о том, что Енох на двадцать пять лет не выглядит. Когда один из сотрудников на последней проверке спросил о возрасте, Енох ответил быстрее, чем я успел подумать: - Я побрился, - мрачно сообщил он женщине в форме. Она улыбнулась, а я вообще с трудом сдержал смех. За счет его ответа мы прошли без единой проблемы, благо никакого багажа и даже сумки у нас не было. Это в аэропорту всем было на руку – не нужно просвечивать рентгеном и вытряхивать сумки в ящики. До посадки оставалось еще полтора часа. Я впадал в дрему, замерзая до противных мурашек и покалывания в раненом плече, но равнодушный голос из громкоговорителя то и дело сообщал, что рейс прибыл или отбыл, посадка начиналась и завершалась. Я безумно хотел спать, но слишком много событий за этот день, за эту ночь, и мой мозг не был способен отключиться. Я нашел глазами силуэт Еноха возле огромного окна, за которым виднелось летное поле с огромными самолетами, диспетчерской вышкой и бесконечной вереницей служебных машин от смешных паровозиков с багажом до огромных заправочных станций с всемирно известным логотипом ракушки. В мой усталый мозг закралось подозрение того, что Енох мог бояться предстоящего полета. Конечно, на его лице не было ничего похожего на страх, да я и не удивлялся этому. Он избегал смотреть на меня. Я не стал его судить: мое поведение было малоприятным. Лишь капелька обиды сохранилась в моем сознании, ведь я не бросил его, а повез за собой, действительно поверив. Ну, попытавшись поверить. Есть петля или нет, жива ли мисс Перегрин или нет, путешествие до Кэрнхолма ничем мне не вредило. Честно говоря, я испытывал странное волнение, ведь все сказки из моего детства грозили стать реальностью. Енох сел напротив меня. Его игнорирование меня стало совсем уж старательным, и я сел, отчаявшись вздремнуть на этих пыточных креслах. Я прямо смотрел на его лицо, в полумраке этого крыла ожидания прекрасно различая просто неописуемое отвращение. Меня это не устраивало. Пять часов рядом с мрачной тучей в человеческом теле. - Это двадцать первый век, - произнес я несколько раздраженно. Его уязвленная мораль должна была быть лишь его проблемой. Енох поднял на меня тяжелый взгляд, и я спокойно встретил его, ничуть не смущаясь. – Здесь все спят, с кем хотят, и всем плевать друг на друга. Добро пожаловать в будущее, - я демонстративно развел руками. Но нет, его отвращение не распространялось дальше моей скромной персоны. И это было весьма несправедливо. Потому что на самом деле меня не интересовал ни один пол, а Енох смотрел на меня, как на главного преступника. Всплеск энергии во мне быстро закончился, и я решил оставить этот разговор. Я перед ним отвечать не обязан. - У тебя прядь седая, - вдруг заметил я указанное возле его виска. Енох моментально поднял руку, как будто мог определить это на ощупь. Вот теперь в нем царил страх. - Мало времени, - отозвался он глухо. Разговаривать со мной он не хотел, и я это прекрасно видел. Почему меня это задевало? - Сколько от Лондона до Кэрнхолма? – спросил я. Прав у меня больше не было, и это стало проблемой. - Я похож на человека, который был в Лондоне в этом веке? – раздраженно отозвался он. – Откуда мне знать, - он замолчал, отведя от меня взгляд в который раз. – Отдай мне кулон. Я хотел отказать ему в очередной раз. - Пожалуйста, - выдавил он из себя. – Отдавать его было большой ошибкой. Я колебался. Мне он нравился, и я здорово привык к нему. Но что-то подсказывало мне, что реакция Еноха вполне искренняя. Мне хотелось просто до боли узнать историю всего этого, кулона, деда, Еноха, но он, конечно, не расскажет. Я бы не рассказывал. Именно это, наверное, подтолкнуло меня к тому, чтобы снять его. Я ожидал, что Енох наденет его на себя. Серебряное сердце уже лежало в его ладони, но я все еще держал шнурок. - И нет ни единого шанса получить его обратно? – с любопытством спросил я. Енох настолько сильно стиснул зубы, что я ожидал бурной реакции. Но нет. Он успокоился. - У тебя – ни единого, - он сделал ударение на мне, словно я стал его главным врагом номер один. Я несколько опешил от такой сильной ненависти ко мне. Я отпустил шнурок. Мне хотелось спросить, что я такого сделал ему, что он попросту видеть меня не мог. Ведь до этого несколько часов мы неплохо ладили. Что успело измениться? Ну отвлек я Рики, но что тут такого? До сих пор Енох казался мне весьма равнодушным ко всему окружающему. И тут вдруг такая бурная реакция против меня. Я напоминал себе слепого щенка, который еще не дорос, чтобы увидеть что-то перед собой. Слабым я себя не ощущал абсолютно, просто запутавшимся. Оставалось надеяться, что в Кэрнхолме найдется кто-нибудь, кто объяснит мне, что произошло и вообще происходит. Окей, гугл, жаль, что не поможет. Раньше ведь людей ненавидели за ориентацию, били, убивали, и сейчас такое встречается, Енох мог быть одним из таких людей. Но как-то не вязался с этим тот факт, что кулон его я откопал в вещах деда, а он реагировал на него, как на собственное сердце. Не мог же дед его украсть. Значит, деду было позволено его носить, а вот мне почему-то нет. Ну и бог с ним, что мне теперь, не спать из-за этого? Я даже не фиксировал регистрацию, не запоминал путь до самолета. Я обнаружил себя в мягком кресле, периодически то впадающим в дрему, то просыпающимся. Я забыл покурить, и руки снова дрожали. Это большое упущение – запрет на курение в аэропорту. Что же делать жизненно зависящим от никотина? Не курить же в туалете самолета. Я нервничал, хотя и впадал в анабиоз. Когда мне выдали плед, я закутался в него поверх своего пальто, ощущая детское ощущение домика. Я привалился к стене, изредка открывая глаза, чтобы увидеть иллюминатор. Сон, сон был так близко. Убил бы за сон. Меня толкнуло. Я вздрогнул, словно во сне куда-то упал. Непонимающе я посмотрел в иллюминатор, где медленно проплывало летное поле. Ревел двигатель самолета. Я запоздало посмотрел на Еноха. Он так сильно сжимал подлокотники, что кисти его рук побелели. Он с трудом дышал, очевидно, паникуя. - Эй, - подал я голос. Я хотел взять его за руку, искренне желая помочь, но он вдруг прошипел: - Не смей меня трогать! Я отдернул руку. Больно нужно. Ну и страдай себе дальше. Абсолютно больной на голову. Черт меня дернул во все это влезть. Я снова вернулся в свое блаженное состояние дремы, но мой слух вдруг уловил прерывистый выдох. Пускай себе впадает в панику, какая мне разница? Я зачем-то поставил себя на его место. Есть стресс, с которым можно справиться самостоятельно, но есть такие моменты, для борьбы с которыми может не быть изначальных ресурсов в организме. У меня не было никаких причин ему помогать. Я этого просто захотел. Он сопротивлялся. Благо рев двигателя скрывал эту борьбу, но я держал его в полуобъятии, допустимом ремнями безопасности. Никто не оглянулся на нас, только третий человек в нашем ряду, но и он быстро потерял интерес. Я терпел все попытки Еноха отпихнуть меня, но он делал это как-то вполсилы, как будто моя помощь была ему все же нужна. Наконец он сдался. - Чтоб ты сдох, - пожелал он мне вместо благодарности. Я согласно кивнул. Обязательно. - Буду снится каждую ночь и ныть о незаконченных делах, - пообещал я, смутно ощущая что-то вроде удовлетворения. - Тогда лучше бы ты вообще не рождался, - переиначил он свое проклятие, говоря глухо куда-то в район моей груди. Это прозвучало отчасти обиднее. Ну чем ему помешало мое жалкое существование? Я вряд ли стоил такой ненависти. - Кто знает. Тогда бы пустоты явно тобой пообедали, - возразил я. Не то, чтобы я защищался, но действительно было обидно. Енох молчал, но и не пытался больше выбраться. Я решил, что он занят своей паникой, но он вдруг отчаянно произнес: - Тогда он бы никогда от нас не ушел. - Кто? – тупо переспросил я. Самолет замер перед разгоном. Двигатель оглушал своим невероятно сильным звуком. Наконец самолет поехал вперед, набирая необходимую для взлета скорость. Эта скорость заставляла даже меня предвкушать момент отрыва от земли, эту секунду невесомости, похожую на падение с американской горки. Еноху было не до моих вопросов. Его руки сжали ткань моей рубашки. Мои руки сжались на его плечах в ответ. Я никогда не стремился никого защищать. Но в эту минуту я хотел помочь ему справиться со своим страхом, не осуждая его за это. Его можно было понять. Он сжался так, как только мог, осмысливая предстоящий взлет. Я буквально ощущал его страх как свой. Я держал его руки с такой силой, как будто мог бы удержать в воздухе, если самолет вдруг начнет падать. Это было глупо, конечно, но ничего больше я предложить не мог. Мне почему-то было невероятно важно предложить ему свою силу, и это ощущение я не сразу оформил в слова. Я просто не мог оставаться в стороне от его страха. Мгновение взлета миновало. Он моментально оттолкнул меня, как только понял, что самолет в воздухе почти не отличается от самолета на земле, если закрыть глаза, что он и сделал. Я разрывался между правильностью своих действий и его яростью за мое участие. Я вообще ничего в его поведении не понимал. Допустим, он не хотел демонстрировать слабость или что-то такое, но я для него незнакомый человек, а это априори облегчающее обстоятельство. А он снова игнорировал меня, как будто я был прокаженным. Ладно. Стоит поспать. Я не знаю, пытался ли Енох разбудить меня, когда нас кормили. Когда я открыл глаза, меня слепило солнце над плотным слоем облаков. Я потянулся, ощущая себя полным сил. Ныла шея и спина, плечо затекло, но в целом я чувствовал себя неплохо. Хотелось есть, что было новым чувством для меня. Что ж, я проспал еду, теперь уже стоило подождать до ближайшего магазина. Живот противно заурчал. Я бы не отказался даже от яблока, хотя я их терпеть не могу. Я помял свое же надплечье в бесполезной попытке избавиться от покалывающего онемения. Горело табло о необходимости быть пристегнутыми. Значит, мы садились. Я потер лицо. Хотелось умыться, я уже собирался вставать, как зачем-то посмотрел на Еноха. Седых прядей стало две, и они меня здорово напугали. В остальном его лицо совсем не изменилось, но старение могло быть не только смертельным, но и стремительным. В эту секунду я поверил, что ему ровно столько лет, сколько он говорит. Я сел обратно, смотря на него по-новому. При таком ярком свете я его еще не видел. Я смотрел на то, как он спал, запрокинув голову. В том, что фотография, казавшаяся мне знакомой, действительно запечатлела его, уже не было никаких сомнений. Я впервые мог изучить его лицо, не отвлекаясь на его отрицательные эмоции. Енох показался мне другим. Либо я просто смотрел на него через призму первого впечатления. Должно быть, я смотрел так долго, что мой взгляд заставил его проснуться. Хуже всего было то, что отвести взгляд вовремя у меня не получилось. В первое мгновение он смотрел на меня с любопытством, еще не до конца открыв глаза, но в следующее мгновение Енох словно вспомнил о своей ненависти ко мне. Его ярость буквально хлынула на меня, подарив мне одно только разочарование. Все дело было в том, что я воспринимал его положительно. Я молча встал и отправился в туалетный отсек. Мое отражение давно было мне незнакомо. Человека а зеркале я не знал. Он обладал моей внешностью, моим цветом глаз, цветом волос, но был чужим. Я не знал того, кем я стал. Ничего в этом человеке не напоминало маленького, мягкого Джейкоба, который существовал просто так. Я умылся, приходя в себя. Новый день застал меня в Англии, лишив всякого сомнения в реальности этой странной истории. Истории странных. Я расстегнул рубашку. Под повязкой рана быстро заживала. Все эти зеркальные травмы были опасны лишь рядом с пустотами, ими страдающими. На расстоянии от них я чувствовал себя просто отлично. В дверь постучали. Ах да, мы же садимся. Я извинился перед симпатичной стюардессой. Вообще-то она действительно была симпатичной за счет того, что ее внешность показалась мне уникальной. Я решил сообщить ей об этом, и она расцвела, покрывшись румянцем смущения. Она посмотрела на меня иным взглядом, но я был безнадежен. При всей ее красоте я ничего похожего на интерес не ощущал. Так ходят в музей обычные люди. Красиво, но зачем? Я вернулся на место. Посадка была жестковатой, и нас дернуло при приземлении. Унылое ожидание выхода из самолета, установки трапа лишило меня всякого энтузиазма продолжать путь. Я только проснулся, а уже устал. Я натянул пальто. Все же я не поклонник курток, холодных и липнущих к рукам, если надеть ее поверх футболки. Такую я Еноху и купил. Мне показалось, что во всей этой одежде, которая есть в шкафу каждого нормального человека моего времени, Енох чувствовал себя неудобно. Хотя она подходила ему, пусть это не было моей целью. Я несколько настороженно отнесся к посадочной проверке, но все в нашем самолете выглядели усталыми и раздраженными ранним утренним рейсом, и никто не думал проверять нас серьезно. Впрочем, Енох не так сильно отличался от Рики, во всяком случае, не критично. Я вышел в серые улицы Лондона, сосредоточенно ища пути до Кэрнхолма. Машиной я добрался бы до паромной станции за полтора часа, но вместо этого пришлось выбрать трехчасовую электричку. На вокзале я успел перекусить, и на мое предложение поесть Енох никак не отреагировал. Он выглядел совсем плохо. Либо вчера в темноте я не видел, либо у него только сегодня появились синяки под глазами. Я поменял о нем все свое впечатление. Кем бы он ни был на самом деле, я отлично понимал, что он абсолютно уникален по факту хотя бы своей жизни. За все утро Енох не сказал мне ни слова по своей инициативе. В электричке он и вовсе отключился. В его сне было что-то пугающее, патологическое, и я не выдержал. Я боялся, что не успею, хотя еще пару часов назад вообще ему не верил. Теперь же я едва сидел на мягких сидениях пригородного поезда, с болью смотря на Еноха во сне. Он склонялся к окну. Зачем-то я аккуратно потянул его на себя. Глубокий его сон не смог пробить мой странный, ничем не объяснимый жест. Я определил в себе ответственность за него. Мне не хотелось стать свидетелем того, как он умрет, являясь, по сути, первым знакомым мне странным. Его тело было абсолютно безвольным, и вес его головы на моем плече заставлял меня спрашивать себя снова и снова. Почему мне не все равно? Я пытался смотреть за окно, но от себя мне было не убежать. До моего поступка с Риком я ощущал с Енохом необъяснимое, но какое-то особенно логичное взаимопонимание. Черт, он стрелял лучше, чем я. Его сила контроля над мертвыми вызывала во мне восхищение и уважение. Я просто мог гипертрофировать свою тоску по странным в принципе, и ему не повезло стать моим первым встречным странным, на которого я так или иначе выливал все побочные эффекты своего одиночества. Я закрыл глаза. Как мне поверить в то, что он знал моего деда семнадцатилетним? Мне не хотелось об этом думать совершенно. Как будто я ревновал, но точно не знал, кого. Мне хотелось спросить Еноха, каким дед был в свои семнадцать. Я был похож на него? Я бы не разочаровал его? Как мой дед мог поладить с таким, как Енох? Одни вопросы. Нужно было подумать о чем-то другом. Против воли я выудил одно воспоминание. Третья пустота. Я вышел из кафе. Голова гудела от языка, в котором я разбирал пока только несколько слов. В моей тетради было множество записей, но я по-прежнему слабо улавливал связь всех документов деда. Syndrigasti. Кто они? Я искал в интернете, но там было абсолютно пусто. Я вообще никогда не видел, чтобы какое-то слово не засветилось в поисковике. Странные. Я был странным. Мой дед был странным. Это слово что-то значило, но я не знал, что именно. Шел снег. Я помню, как быстро мое пальто намокло от крупных хлопьев снега. Пахло елью, ведь близилось Рождество. Мое первое Рождество вне дома. Я шел в свою комнату, которую снимал у одной семейной пары. Они были милыми, но назойливыми. Я подумывал о том, чтобы съехать. В любой момент они могли найти мой маленький запас оружия под кроватью. Я еще не привык к нему в полной мере, носил с собой, но не доверял ему. Или себе. Я был дерганным. Честно говоря, я плохо переносил одиночество. Я скрывался за шумом телевизора, музыки, лишь бы не допустить это отчаяние изгоя, которым я сам себя сделал. Я шел по темной аллее, когда меня накрыло. Я поскользнулся на нечищенной дорожке и инстинктивно бросился назад. Мои глаза еще не умели видеть сразу. Но в тот момент я увидел пустоту перед собой. Ее вонь была непередаваема. Мой пистолет был спрятан внутри пальто, и я не успевал его достать. Ее отвратительные языки тянулись ко мне, отвратительно извиваясь. Я был беспомощен и бессилен. Страх внутри меня заполнил каждую клеточку моего тела. Когда она сжала мое тело так, что треснуло два ребра, я признал то, что скоро умру. Это было спокойное, ровное ощущение конца, вакуума в моей голове. Боль лишала воли. Ее зубы впились в мои руки, которыми я пытался удержать ее челюсти. Она жадно глотала мою кровь, а мои руки горели нечеловеческим огнем боли. Мне оставалось лишь принять то, что я не умру от старости, инфаркта или инсульта. Я умру внутри монстра, которого никто не видит, в снежный предрождественский день. Вакуум в моей голове вдруг вытащил первое Слово. Оно было скользким, чужим, но я выпалил его рефлекторно, от отвращения, ведь оно покоилось прямо в моей голове: - Отпусти. Невероятное случилось, а я не мог в это поверить. Пустота опустила меня на снег. Мне было больно дышать, а кисти рук онемели, окрашенные моей же собственной кровью, пульсирующей и темной на фоне белого снега. Пустота стояла передо мной, словно ждала еще одного слова. Мне было больно, сознание ускользало от меня, но я заставил свои руки работать. Я вытащил пистолет и выстрелил, не принимая от моего организма никакого сигнала о том, что оно не может. Может. Если я хочу жить, он все может. Я очнулся в карете скорой помощи. Кто-то суетился вокруг меня. Не было боли, но я и не чувствовал себя здравомыслящим. Меня размазывало по бытию, а глаза врали мне. Слух неверно передавал звуки. Я пытался встать, но меря что-то держало. Помню проблеск синих огней, сменяющихся красным, сирену, грохот носилок. Я помню лицо Рики, пойманное в какой-то миг моего первого раза в его больнице. Я помню, как лежал и благодарил бога за то, что я могу контролировать пустот. Я очнулся. Не хотелось думать о Рики. А ведь я ему должен и искренне благодарен. Вероятно, он думает, что потерял паспорт. Я вытащил свой телефон. Наверное, я могу не так уж многое ему вернуть, но я владею одним почти неисчерпаемым ресурсом, деньгами. Часть своего кредита за учебу он покроет, думал я, совершая перевод. Он отлично выучился, по крайней мере, штопать неудачников, охотников за пустотами. На моих руках до сих пор видны тонкие полоски первых шрамов. Они воспалялись, что неудивительно, учитывая вонь от пустот. Я провалялся в больнице неделю, после чего просто ушел, никого не известив. Счет я оплатил, впрочем. Енох пошевелился. Я был готов к целой браваде нелицеприятных определений меня, но он лишь открыл глаза, словно пьяный, и закрыл обратно. Я подумал, что он умер. Я положил пальцы на его шею, ища пульс. Найдя его, я перевел дух. Не помню, когда я в последний раз так сходил с ума, волнуясь за кого-то. Я снова закрыл глаза. Не нужно сейчас ни о чем думать. Вскоре я получу все ответы на свои вопросы. Я прикинул баланс на карте, после чего подумал о том, что стоило бы взять зарядку для смартфона. Он пищал о том, что голодал и готовился умереть. Мои чисто практичные мысли были прерваны странным запахом, даже какой-то слабой ноткой запаха. Что-то похожее на осенний лес, полный влаги и мертвых листьев. Не та осень, что поражает красотой, нет, та, что умирала, предоставляя право зиме. Я склонил голову бездумно, просто следуя запаху. Мне понравилось ощущать его, он напоминал мне что-то из моего детства, какой-то безумно важный для меня вечер, о котором я забыл. Я так глубоко ушел в себя, что не заметил, как опасно близко склонился к Еноху. Я подумал, что я просто заснул, но нет, пахло сильнее. В моей памяти вдруг возник дед. Он что-то говорил мне посреди нашего города, на детской площадке, и вокруг была эта умирающая осень. Я не помнил его слов. Так пахнут волосы Еноха. Я вздрогнул, моментально выпрямившись. Наверное, я просто заболел или поехал головой от такой жизни. Я хотел отодвинуть Еноха от себя, но он вдруг вернулся на мое плечо, как намагниченный. Я боялся на него смотреть. Мое тело подчинялось мне плохо, как будто оно думало о Енохе что-то свое. Оно хотело защищать, помогать, хотело делить адреналин. Мое же сознание сомневалось, переспрашивало, уточняло. Я не понимал, что со мной происходит. Надеюсь, дом странных детей ответит мне и на этот вопрос. Я хотел подумать о всем том, что слышал об этом доме. О мисс Перегрин. Но моя концентрация уползала куда-то, оставляя меня в смутных предчувствиях. Я боялся пустить в свое сознание причину моего смятения, но и противостоять ей не мог. Я никогда не попадал в подобную ситуацию, и мне было интересно. Старый Джейкоб трусил, давя сомнениями, а новый требовал решить вопрос прямо здесь и сейчас. Что не так со мной? Я думаю о Енохе. Почему это не так? Потому что я давно ни о ком на думал. Вообще никогда. Почему я думаю о нем? Я не знаю. Честность мне не помогла. Вместо ожидаемого улучшения я снова оказался за рулем машины, только на этот раз моя рука на его поясе, под халатом. И он улыбается. Да я понятия на имею, как он улыбается! Мое терпение самого себя отчаянно лопалось. Я сосредоточился на времени. Еще немного, и нужно будет пересаживаться на паром. Совсем немного, лишь бы успеть. Я посмотрел вниз, прекрасно различая белые пряди в его волосах. Вчера днем я знать не знал ни о каком Енохе, а теперь вот разгадывал его загадки. Если бы я слушал деда, я бы знал больше о странных детях, нашел бы их раньше. Я не попал бы в эту странную ситуацию, в которой ощущал себя неуместным и неправильным. Я давно уже не считал себя хорошим человеком, я обозлился, потерял смысл, отличный от убийства пустот. Я воспринимал себя оружием, которое должно было искуплять бесконечную вину перед дедом. Я больше не был личностью. Все, что я сделал с собой, было уже не исправить. Я сам виноват в том, что я здорово ожесточился, потерял страх смерти, забыл о любых радостях. Мне уже не хотелось ничего, ни есть, ни пить, ни спать. А помогать Еноху хотелось. Я даже забыл, каково это ощущение. Оно было приятным, возрождало меня изнутри, даже если Енох при этом меня ненавидел. Скажем так, я решил использовать его для своего восстановления. Плевать, почему рядом с ним я чего-то вдруг хочу. Я так давно скучал по этому «хочу», по стремлению, по удовлетворению от того, что я делаю. Я услышал нужную остановку. Я пытался разбудить Еноха, но он не слышал меня. Я действительно испугался. Мне удалось хоть немного вернуть его к жизни перед самой остановкой. Его взгляд шарил по моему лицу бесцельно, и он не узнавал меня. Его лицо здорово изменилось, так что кости пугающе проступили под кожей. Я позвал его по имени. Его имя крайне напоминало какое-то заклинание. И вдруг он ожил, пусть и ненадолго. Его шатало, и я держал его под руку и за пояс, выходя на платформу. Паром шел час, и мы едва успевали на него. Я обнаружил какого-то таксиста, и, на мое счастье, через карточку я смог оплатить проезд до станции. Я целенаправленно смотрел через лобовое стекло, боясь даже взглянуть на Еноха. Он снова впадал в коматозное состояние. Это было плохо, учитывая, что я понятия не имел, куда мне идти на острове. Я набрался сил и перевел взгляд на него. Енох выглядел пугающе плохо. Настолько пугающе, что надежда во мне стремительно угасала. Вытаскивал я его из машины уже на руках. Таксист кричал что-то о скорой, но скорая тут точно была бессильна. На пароме на меня смотрели косо, и мне пришлось уйти на самую верхнюю палубу, продолжая удерживать Еноха практически на себе. Как в любой тяжелой ситуации, я думал. Что мне делать на этом острове, куда идти? Как сказать, что я ищу какую-то петлю? Мне нужно было разбудить Еноха. Я старался. Я тряс его как только мог. Он больше не напоминал семнадцатилетнего подростка. Его черты лица стремительно заострялись. Я думал только о петле. Где же чертов вход? Я не могу потерять Еноха. , Если он умрет, во мне будет недоставать приличного куска, который уже тесно переплелся с его манерой общения, с его странной, скрытой болью, с полным отсутствием страха перед сражением в нем и такой удивительный страх высоты. Страх перед чем-то новым. Даже его отвращение ко мне имело смысл. Я и сам был не в восторге от себя. Я бросил все попытки вернуть его в сознание. Он был еще жив. Я считал секунды, смотря на остров, на который так стремился. Он не такой уж и маленький. Если я потеряю Еноха сейчас, я не узнаю ничего о кулоне, о фотографии, о том, откуда он так хорошо знает номер моего деда даже семьдесят лет спустя. Если я потеряю его сейчас, то я не пойму, почему в моей голове, словно день сурка, повторяется один и тот же момент, в котором я никак не могу найти смысл. Надо мной пронзительно закричала птица. Ее крик был очень сходен с криком отчаяния внутри меня. Я прошел огромный путь, но не уберег всего одного человека. Я знал его меньше суток, но из-за фотографии, из-за его тайны, общей с моим дедом, у меня было ощущение, что он был со мной все три года. Из-за него я случайно снова что-то почувствовал. Интерес. Желание. Стремление. И что, я обязан был это потерять? Мы причаливали. Я поднял Еноха на руки, сбегая на берег быстрее еще двух пассажиров. Я действительно не знал, куда мне бежать, пока мой взгляд не наткнулся на них. На странных детей мисс Перегрин. Я узнал их безошибочно, огненную Эмму, сильную Бронвин, Хью с его пчелами. Они увидели меня и замахали руками. Бронвин деловито отняла у меня Еноха, хотя я не желал его отдавать. Я боялся узнать, что я не успел. В полном молчании я бежал за ними по грязи в гору, миновал ущелье, попадая из пасмурного дня в солнечный. Ничего из этого я не замечал. Я бежал за ними так, как только мог. Никто не произносил ни слова, ведь это был критический момент жизни и смерти. Я не успел даже увидеть дом целиком, я остановился лишь тогда, когда увидел мисс Перегрин. Такую, какой она была на фотографии семидесятилетней давности. И тут я понял, где я. Она и Бронвин забрали Еноха, а я остался посреди комнаты, о которой столько слышал, что узнал бы ее в темноте, я смотрел по сторонам, натыкаясь на обеспокоенные и любопытные взгляды Эммы и Хью. Мне нужно было выйти на воздух. Я вышел на залитую солнцем террасу, понимая, что минуту назад Кэрнхолм был поглощен пасмурной сыростью. Я поднял взгляд, и величие знакомого мне по словам деда дома предстало передо мной, словно не было семидесяти лет. Я понимал, что я в месте, которое было вне времени. Но я думал лишь только о том, что я не успел. Теплый ветер подул на меня, словно я оказался посреди лета. Я потер глаза, не в силах поверить им. Белые рамы, темно-коричневая краска на деревянном доме, красивый вьюнок по самой солнечной стороне. Я присел на деревянную террасу, нуждаясь в минуте отдыха. Я перебирал в своем сознании отрывки детских воспоминаний, документы деда, слова Еноха. Все перемешалось, связалось в узел, который я был не в состоянии распутать. Тепло летнего солнца грело меня, а пение птиц только добавляло сомнений. Что происходит? Как я могу быть здесь, в прошлом? - Привет, - Эмма неслышно вышла следом. Она спросила разрешения сесть рядом со мной, и я пожал плечами. – Я Эмма. Мы знали, что у Эйба есть странный внук, но он не сообщил нам твоего имени. - Джейкоб, - произнес я. – Что это за место? Почему вы вообще живы? - Я думаю, мисс Перегрин объяснит лучше, чем я, - Эмма обняла колени. – Гораций говорил нам, что однажды ты придешь. Гораций, он… - Я знаю. – Я действительно знал все о них, кроме Еноха. Дед никогда не рассказывал мне о Енохе. – Он будет в порядке? - Я думаю, да. Мисс Перегрин видела вас на пароме. Она сможет повернуть время вспять, - с каждым ее словом мне становилось невыразимо легче. Я рассматривал двор дома, полный красивых силуэтов, выполненных из густого кустарника. Это дело рук Фионы. Я знал об этом. – Я думаю, к ужину мы сможем поговорить с ней. - А с ним? – спросил я без задней мысли. - А зачем с ним говорить? – слегка нахмурилась Эмма. Ее лицо было красивым, но очень старомодным, которое ожидаешь увидеть в черно-белом фильме. – Наверное, тебе тяжело пришлось. С ним трудно разговаривать. - Мне нужно с ним поговорить, - напряженно произнес я. Эмма передернула плечами. - Я покажу тебе его комнату, когда он будет в порядке, - раздалось в пустоте рядом со мной. Я чуть не подпрыгнул. – Это круто, увидеть тебя. С тех пор, как ушел Эйб, мы никого нового не видели. - Почему мой дед ушел? – спросил я аккуратно. Эмма помрачнела еще больше, отводя взгляд. Пустота, где предположительно сидел Миллард, тоже молчала. – Ладно, черт с вами, разберусь. - Мы точно не знаем, - наконец ответил мне Миллард. Его голос был звонким и мальчишеским, из чего я заключил, что ему от силы четырнадцать. – Об этом знает только Гораций, но он никогда не говорит никому из нас, что видел про него во снах. Это его главное правило. - У меня свои правила, - отрезал я. Меня немного утомляло происходящее. – Где мне найти Горация? - Не надо меня искать, - худенький остроносый мальчик в пижонском костюме вышел из коридора. Должно быть, подслушивал втихаря. – Это не моя тайна, и не мне ее раскрывать, даже тебе, Джейкоб. Я метался между желанием оказать на него давление и одновременно вести себя нормально. Но мне было трудно, я порядком устал от выматывающего путешествия, я не разобрался в себе, а уж тем более в происходящем. Мое плечо противно ныло, как будто я здорово перенапряг руку. Мое пальто здесь было явно лишним, и мне хотелось найти ему место. - Я могу показать тебе комнату Эйба, - вдруг произнесла Эмма. Я кивнул ей с благодарностью. Она вела меня по коридору к лестнице, поднимаясь на верхний этаж. Она открыла дверь в комнату, которая кричала о том, что она нежилая. Я видел какие-то потрепанные книги, распахнутый шкаф с парой-тройкой забытых вещей. Кровать была аккуратно застелена, но в остальном в комнате царил непреднамеренный беспорядок, словно Эйб ушел отсюда только вчера. И никаких следов пыли. - Ты очень похож на него, только другой цвет глаз, - произнесла тихо Эмма. Она стояла возле входной двери, сложив руки за спиной. Я понимал, что вроде как должен поддержать ее попытку общаться со мной, но я слишком устал, чтобы быть вежливым. Я подошел к шкафу, разглядывая пиджаки старого покроя. Я с трудом нашел одну футболку, после чего решил, что она подойдет мне на смену. В моей рубашке здесь было даже слишком тепло. Я снял ее, беря футболку в руки. Она была абсолютно как… ну как вчера ношенная. - Что с твоим плечом? – Я увидел озабоченное выражение лица Эммы в отражении зеркала, встроенного в дверцу шкафа. Она подошла ко мне без спроса, и ее маленькие аккуратные ладошки погладили осторожно мое плечо. Я посчитал, что отталкивать ее было бы грубо, но и интереса она для меня предсказуемо не представляла. Я хотел натянуть футболку, чтобы не дать ей возможность меня касаться. Не люблю я этого, не люблю, я уворачиваюсь любой ценой. От всех, кроме Еноха. Я застрял в районе ворота футболки, не высовывая головы. Нет, она не была мне мала. Она пахла чертовым умирающим осенним лесом, и я прекрасно знал, чей это запах. Мало ли причин оказаться чужой футболке в шкафу деда, мало ли причин меняться одеждой. Но почему я дышу, как сумасшедший, дышу, надеясь скрыть весь этот запах в своих легких, потому что он делает со мной что-то невообразимое, вытаскивая из моей памяти странные, давно забытые моменты детства? Детства и еще кое-что, что-то неуловимое, что я никак не могу вызвать в своем сознании. Ну же, Джейкоб, это не так сложно. Я же не трус. Что угодно. О чем я думаю, когда я ощущаю этот запах? О простой геометрии чужой шеи. Я вижу ее напряженной, вижу каждую мышцу, скрытую гладкой белой кожей. Я вижу даже то, как контрастируют черные пряди волос за ухом, спускающиеся на шею сзади. Я вижу его спящим, и мне не отвести взгляд, потому что я не способен на это уже три года. Три года я смотрю на Еноха и не могу понять, почему это жизненно важно для меня. Почему он возвращается в мое сознание снова и снова, вкручивая в меня стержень сомнения и вбивая гвозди вопросов, на которые я не могу ответить. Почему он занимает все мои мысли. Три года. Три года я нуждаюсь в ответе, но недостаточно честен, недостаточно умен для того, чтобы его дать. В этом доме я так близок к нему, как никогда. Я должен поговорить с Енохом, лишь бы избавиться от наваждения, которое меня не красит. Я запутался, но не имею права никого в это вмешивать. Руки Эммы ненавязчиво погладили кожу моей татуированной ключицы. Я отнял ее руки от себя, абсолютно уверенный в том, что здесь я не стану никого жалеть. Она была достаточно умна, чтобы отступить. - Извини, - произнесла она спокойно. - Ничего, - пожал плечами я. Она опустила взгляд. - Тебе стоит отдохнуть. В шесть мы обычно ужинаем, и мисс Перегрин постарается на нем быть, чтобы ответить на все твои вопросы. - Ты разбудишь меня, если она подлатает Еноха раньше? – практично спросил я. Она посмотрела на меня с вопросом, но произносить его не рискнула. Отголосок боли, похожей на ту, что я заметил в Енохе, жил и в ней. Наконец Эмма кивнула и вышла, оставив меня одного. Я провалился в сон, едва коснувшись головой подушки.