Дни Еноха

Я проснулся от скрипа двери. Сначала я не понял, где нахожусь, но события прошлой ночи быстро вернулись ко мне. Я резко сел, обнаруживая силуэт мисс Перегрин у двери. Она вежливо кашлянула, и я быстро слез с кровати, представ перед ней, как школьник перед директрисой. Дед сумел вложить в меня глубокое уважение к этой женщине, хоть я и не до конца понимал, что это действительно та мисс Перегрин, о которой я столько слышал. - Джейкоб, так приятно наконец познакомиться с тобой, - широко улыбнулась она. – Боюсь, что в этом доме тебе придется разобраться с призраком еще одного мистера Портмана, - ее улыбка быстро погасла. – Его уход отсюда, а затем и из жизни разбил здесь каждое сердце. - Я мало что понимаю, - признался я, ощущая себя неловко. Она положила руку мне на плечо и легко сжала его. - Я думаю, со временем мы ответим на все твои вопросы. Тебе стоит переодеться к ужину, - она подмигнула мне, и я смутился еще больше. Она собиралась оставить меня, когда я вспомнил главный вопрос, который меня мучил последние часы: - С Енохом все будет в порядке? - Да. Спасибо, что привез его вовремя, - лицом ко мне мисс Перегрин так и не повернулась. - О, я тогда… - Сейчас он спит, - отрезала мисс Перегрин, и ее разом похолодевший тон голоса снова сбил меня с толку. В чем я так бесконечно перед всеми виноват? – Ему не стоит сейчас испытывать сильных эмоций. - Да я же только… - снова попробовал я. - В этом доме, мистер Портман, не все так легко забыть, - туманно сообщила она, но уже мягче, после чего все же оставила меня. Мне пришлось натянуть оставшийся здесь костюм деда, подошедший мне почти идеально. Стоило выбраться отсюда, чтобы купить себе нормальной одежды, а то от костюма я всю жизнь нервно чешусь. Я спустился в комнату, которая показалась наиболее шумной, и не прогадал. За огромным столом уже сидели знакомые мне странные дети, но я никак не мог перестать разглядывать их. В комнате жужжали пчелы, кружась вокруг Хью, разговаривавшего вполголоса с Фионой. Бронвин застегивала ремень на малышке Оливии, чтобы она смогла сидеть. Эмма несла из кухни огромную кастрюлю, до сих пор испускающую пар, причем делала она это голыми руками. Мимо меня по воздуху продефилировал костюм под смешным кепи. Миллард занял стул рядом с протиравшим свой монокль Горацием. Секундой спустя они громко о чем-то спорили. Мисс Перегрин заняла место во главе стола. За время этого ужина я понял несколько вещей. Во-первых, я осознал, что такое петля. Не поверить было трудно, ведь дети оставались именно такими, какими их оставил Абрахам Портман. Во-вторых, мое появление было настолько из ряда вон выходящим событием, что со мной хотели поговорить абсолютно все. И, в-третьих, все за этим столом как будто специально не трогали тот факт, что я принес сюда Еноха едва живым. Впрочем, я был достаточно умен, чтобы не начинать эту тему первым. - Я могу остаться здесь на время? – спросил я тихо у мисс Перегрин, когда дети принялись на скорость убирать посуду со стола. Мисс Перегрин держала в руках старую красивую трубку, собираясь закурить. О раке легких она точно не могла волноваться, живя всего лишь одним днем. - Мистер Портман, петли существуют именно для того, чтобы странные дети оставались здесь на время, - жизнерадостно сообщила она. Поев, она стала заметно добрее. – Ваше появление дает нам новизну, которой всегда чуточку не хватает в одинаковых днях. - Почему странные дети живут в петлях? – спросил я. – Это из-за тварей и пустот? – предположил я, покорно следуя за ней в ее кабинет. - Отчасти, - уклонилась от ответа мисс Перегрин. – Мистер Портман, в самом ли деле вы занимались охотой на пустот? – спросила она лукаво, и я моментально понял, что в себя Енох все же пришел, раз сказал ей об этом. Я кивнул, почему-то стыдясь этого. В этом доме я был каким-то подобием Абрахама. – И сколько же на вашем счету? – поинтересовалась она, и я сообщил ей эту цифру, которая мне самому казалась жалкой. Однако мисс Перегрин, изучавшая книжные стеллажи, вдруг обернулась ко мне лицом. Ее лицо не скрывало безмерного удивления. Она молчала, разглядывая мое лицо, и почему-то я начал рассказывать ей все, с того момента, как я впервые предал деда. Я говорил и говорил, ощущая, как тяжесть последних трех лет слегка отпускает меня. Мисс Перегрин не произнесла ни единого слова. Она смотрела на меня с сожалением. Когда я закончил рассказ тем, как принес Еноха сюда, она только вздохнула. - Это не жизнь для странного ребенка, Джейкоб. Хотя ты, конечно, уже и не ребенок, - грустно улыбнулась она. – Мне трудно поверить в то, что ты сделал для нашей безопасности, хоть и не подозревал об этом, но я верю твоим словам. - Почему твари и пустоты преследовали Еноха? – спросил я, устроившись в одном из мягких кресел. - Нет лучшей еды для пустот, чем странные дети, - уклончиво ответила мисс Перегрин. Но мое любопытство от этого не стало меньше. - Откуда они… - Мистер Портман, - от ее тона я даже рефлекторно выпрямился, ожидая, не знаю, угрозы отстранить меня от занятий. – Сделайте мне одолжение, забудьте об этом, пока вы здесь. Вам нужно отдохнуть в безопасности, и наша петля будет рада помочь вам в этом. Пожалуйста, избегайте этих тем с детьми, они искаженно воспринимают эту опасность за приключения. Я поспешил обнадежить ее тем, что я и не собирался. Мой ответ ей понравился, и она отпустила меня. Я же стоял посреди площадки третьего этажа и думал, смотря на дверь комнаты Еноха, что была прямо напротив моей. Почему мне так нужно с ним поговорить? Ну, во-первых, я хотел удостовериться, что он действительно выжил. Я верил только своим глазам. Кроме этого, я подумывал пожить здесь и узнать все, что только можно, обо всем странном мире. Я не смогу спокойно существовать, зная, что кто-то желает мне смерти неизвестно за что. Я подошел к двери комнаты Еноха и попробовал открыть ее, но было предсказуемо заперто. Я потратил минуту на то, чтобы подумать, расстроился ли я от этого. В итоге выяснил, что нет. Из-за моего короткого сна спать я уже не хотел, а потому отправился бродить по дому, а затем и вышел на улицу. Прохлада вечера моментально накрыла меня, как только я оказался в саду. Я шел по красивой почти идеально ровной траве, дыша удивительно чистым морским воздухои, и пытался отпустить от себя многолетнее напряжение. Все, чертова гонка закончена. Мне больше не надо никуда бежать. Я могу побыть собой. Но каков я, черт возьми? Мне под ноги прикатился мяч. -Как насчет сыграть с нами при романтическом свете луны? – спросила меня пустота, и я подскочил от неожиданности, еще не успев привыкнуть к тому, что Миллард часто передвигался голым. Хотя на этот раз на нем были красные шорты, просто в сумерках я почему-то их не заметил. Я согласился. Я не играл в футбол целую вечность, почему нет? Было что-то расслабляющее в том, чтобы бегать по небольшому полю в темноте, изо всех сил пиная мяч своему напарнику, скользя по сыреющей к ночи траве, и это занятие абсолютно не требовало от меня быть взрослым, ответственным и серьезным. На двадцать минут я стал обычным мальчишкой, забыв об опасностях, о потере деда, о своем совсем не детском возрасте. В состязании на скорость и на ловкость я вдруг проиграл Милларду, затем втянулся в споры с Горацием, который явно был совсем не объективным судьей, забивал гол в импровизированные двумя деревьями ворота гол Хью, когда он отказался играть со мной, слабаком, в одной команде, поменявшись с Бронвин. Счет был совсем не важен, лишь чистое, свободное удовольствие от простой игры, где от меня требовалось быть просто Джейкобом. А потом было какао в огромной кружке на темной кухне, и разговоры шепотом о будущем, которое им недоступно. Восхищение и изумление их детских еще лиц не вязалось с их сознаниями взрослых людей, и с каждой новой минутой в их присутствии я понимал, насколько каждый из них уникален. Я сидел на каком-то ящике с ногами, на полу передо мной растянулся Миллард, Эмма с Бронвин занимали единственные стулья, а Хью с Горацием подпирали холодильник с двух сторон. В этой тесной кухне в такой большой компании почему-то было вполне уютно. Они шутили, я не понимал, от этого им становилось еще веселее, и я заражался их удивительной жизнерадостностью. Стоило наверху скрипнуть двери, как все бросились врассыпную, оставив меня в кухне одного, непонимающего, куда мне бежать. Еще секунду назад кухня была полна шепота, сдавленных смешков, шороха движений, и вдруг я оказался один, в темноте, с остывшей кружкой какао, очевидно, на растерзание директрисы, которая шла устраивать нагоняй. Я сделал большой глоток, не понимая, почему волнуюсь за ее гнев и я, ведь мне двадцать, и ложиться в девять я не обязан. Однако вместо худой фигуры мисс Перегрин я увидел знакомый сутулый силуэт Еноха. Он заметил меня, без всяких сомнений, после чего стремительно подошел к чайнику. Я сидел молча все то время, что он заваривал себе такую же большую, как и у меня, кружку с чаем. Выглядел он снова на все цветущие семнадцать. Не то, чтобы я ждал благодарности, нет, просто я хотел бы не оставаться настолько незамеченным. Но и навязываться я не хотел. Поэтому я вышел из кухни, хотя больше всего на свете мне хотелось вытрясти из него ответ на вопрос, за что он так ненавидит меня. Комната деда встретила меня полным отсутствием уюта и желания в ней ночевать. Я включил ночник, но его слабый свет был очень холодным. У меня было стойкое ощущение, что дед слишком мало ночей провел здесь, ведь даже его дом выглядел гораздо более живым, чем эта комната. Я не чувствовал себя усталым, а потому принялся убирать разбросанные безликие вещи вроде пустого альбома, пары дырявых носков, одного галстука и полотенца. Были какие-то газеты, записи на польском, в одном из ящиков шкафа я обнаружил тетради, полные упражнений в английском. К своему удивлению, я легко узнал почерк деда, оставшийся неуверенным на всю жизнь. Но был здесь и другой, тот почти болезненно каллиграфический, которым была подписана злосчастная фотография Еноха. Кто бы это ни написал, он занимался с дедом долго и упорно, обучая его английскому. А ведь я никогда не спрашивал деда, как ему это удалось среди говорящих только на английском. Теперь я стал чуточку ближе к правде. Здесь был старый словарь, в котором слова были подчеркнуты линией из целой кучи точек, словно кто-то показывал кому-то слова бесчетное количество раз. Я всегда считал, что ближе меня у деда никого нет. Возможно, я ошибался. Была ли это Эмма? Я не специалист по почерку. Наконец я сел на кровать, явно видя пустоту в окружающем пространстве. Я залез под одеяло, чтобы сузить его, не ощущая себя лишним. Комната эта моей не была, стены эти помнили другого Портмана, как и сердца тех, кто жил здесь. Я замечал, что дети разговаривают со мной с энтузиазмом, а потом вроде как поправляют сами себя, смущаясь. Мисс Перегрин была чертовски права насчет призрака Эйба, и я понятия не имел, как мне с ним бороться. Нужно было все делать не так, как дед, но никто не признавался в том, что он делал. Я столько лет думал, что знал Абрахама Портмана, что теперь ощущал себя обманутым. Каким он был в семнадцать? Чем он жил здесь, сколько вообще пробыл здесь, сколько было на самом деле лет моему деду? Я лег на подушку. Она пахла старым хозяйственным мылом. Конечно, сон не шел, и я начал бестолково крутиться на кровати. Мне было то жарко, то холодно, то неудобно, и я начал раздражаться. Я снова сел, зло отпихивая от себя подушку. Это позволило мне вовремя заметить стройную фигурку Эммы, облаченную в подобие пижамы, только короткое и крайне привлекательное, вероятно, для какого-нибудь нормального парня. Она присела на край моей кровати, и я был несколько шокирован ее раскованностью. - Эмма, нет, - быстро произнес я. Не нужно было начинать ломать комедию, ни мне, ни ей. Она красива, да, от нее можно сойти с ума, и отчасти я мог бы дать ей то, что она от меня хочет, но в таком случае она стала бы новой версией Рика для меня. А подлым я не был, мне до сих пор было стыдно перед Рики, хоть он, наверное, и не знает, где потерял свой паспорт. Эмма посмотрела на меня упрямо. Одна ажурная лямка мягко сползла с ее плеча. Я посмотрел, я оценил, но мне не было нужды вообще прикасаться к ней, даже если она этого хотела. - Может быть, я просто зашла пожелать спокойной ночи, - отозвалась она обиженно. Я фыркнул. – Ладно, да, наверное, это не очень красиво вышло. - Вышло красиво, просто я этого не заслуживаю, - поправил ее фразу я. Кто знает, в какие проблемы с самооценкой она может впасть. - Можно мне хотя бы полежать здесь? – отрывисто спросила она, пряча лицо в своих изумительно неестественных кудрях практически белых волос. Я подумал, что ей, может быть, тоже достаточно тяжело было оставаться семнадцатилетней или около того в течение стольких лет, не имея возможности даже завести парня. - Ну лежи, - равнодушно ответил я, устраиваясь на своей ненавистной подушке. Она юркнула под одеяло, и, конечно, попыталась снова. Она была даже слишком горячей, и я отодвинулся от нее, страдая от жара. Она смутилась, обняв себя руками. Я вздохнул. Что-то я стал слишком добрый. Я хотел помочь Еноху, теперь не вижу причин игнорировать Эмму. Я обнял ее, пресекая все попытки ее рук коснуться меня. Через несколько минут она смирилась, растеряв всякое напускное изящество. - У тебя там кто-то есть? – спросила она деловито, разглядывая потолок. Я кивнул. Ну не объяснять же ей, что я весьма равнодушен ко всяческим обнимашкам, обменам слюной и сексу в принципе, не считая их жизненно важными потребностями. Подрочить иногда было проще, чем лезть к человеку. Это же надо и о нем беспокоиться, а я зверский эгоист, да еще и испытываю скорее отрицательные эмоции от всяческих выделений. Для убивавшего пустот и разделывавшего их на куски я чрезвычайно чистоплотен. - Тогда понятно, - откликнулась она мрачно. – И когда ты уйдешь? - Скоро, - не стал вдаваться в подробности я. – Ты знаешь что-нибудь о том, что случилось у моего деда и Еноха? - Нет, - не стала задумываться над ответом Эмма. – Ну, - она вдруг смягчилась, бросив на меня быстрый взгляд. – Все, что касается Еноха – это тайна. Он ни с кем не общается, никому не доверяет, так всегда было. Только когда появился Эйб, он вдруг изменился. Они подружились, возможно, довольно сильно. Но я понятия не имею, что могло их рассорить. Я скажу тебе честно, я была рада этому, потому что тогда Эйб обратил внимание на меня. К сожалению, всего на пару недель. Затем он ушел насовсем. Все очень тяжело это переносили, так что первое время все будут относиться к тебе немного не так, как ты того заслуживаешь. Хотя ты, наверное, уже это заметил. - Что мне сделать, чтобы поговорить с Енохом? – спросил я, прекрасно понимая, что никто другой никогда не скажет мне правду. - Я не знаю, - казалось, Эмму обижали такие вопросы. – Зачем тебе это? С Енохом невозможно нормально разговаривать. - И нет ничего, чем ты могла бы мне помочь? – аккуратно предположил я. В тот момент в моей голове уже родился какой-то странный план, цели которого я еще не прояснил для себя. - Я вообще не понимаю, - Эмма глубоко вздохнула. – Ладно, это не мое дело. Он почти никогда не ест с нами, не ходит на пляж, сидит в своей комнате и делает эти пугающие куклы. И сердца эти его разделывает, наверное. - Что за сердца? – поднял одну бровь я. Эмма опять вздохнула, как будто у нее кончалось терпение. - Чтобы оживлять, ему нужны эти донорские сердца, у него там целая коллекция, - Эмма поморщилась. – Когда мисс Перегрин заставляла его есть с нами, он начинал рассказывать о мозгах или кишках, пока мы его сами не выгнали. Он ведь все делает специально, чтобы никто даже не пытался с ним начать общаться. Никому и не хочется. - Не нужны ему сердца, чтобы оживлять, - пробормотал я задумчиво, вспоминая мистическую зелень его глаз. - Можно поговорить о чем-нибудь более приятном, чем Енох? – раздраженно произнесла Эмма. – Твоя постель, конечно, твои правила, но… Я фыркнул. Затем засмеялся. Звучало достаточно комично. Она сначала уставилась на меня, как на больного, затем улыбнулась, отворачиваясь от меня. - Жаль, - отозвалась она. - Я действительно похож на него? – решил уточнить я. - Нет. Только внешне. Не знаю, - быстро произнесла Эмма. – Ты другой. Похожий, но другой. Говоришь иначе, смотришь иначе. Мне кажется, ты видел больше, чем он, на момент нахождения здесь. Поэтому мне кажется, что ты сильнее и старше. - Когда он умер, я был жалок, - зачем-то признался я. Мне было стыдно, что для трансформации меня самого мне пришлось пережить смерть близкого человека. - Я так не думаю, - возразила Эмма. – Создается впечатление, будто ты точно знаешь, где твое место и чего ты от него хочешь, - попробовала предположить она. Я был в корне не согласен. – Это не касается определенного момента, но если ты находишь цель, ты океан перейдешь, лишь бы ее достигнуть. Эйб, он… сначала шел, а потом думал, зачем, - она замолчала. Похоже, что и в ее душе Эйб здорово наследил. - Извини. Что бы он там не сделал, - решил вдруг проявить благородство я. - Он не виноват в том, что петля не дает родить ребенка, - пояснила она весьма прямолинейно. Это была та правда, которой нельзя стесняться. Она высказала ее с болью, которая не прошла даже через столько лет. – Я до сих пор не могу понять, зачем ему вдруг потребовался ребенок. Но чем дольше я живу, тем больше понимаю, что… Она молчала весьма подозрительно. Я повернулся, видя ее беззвучные слезы. - Лучше умереть, чем жить так, Джейкоб, - призналась она. – Но я слабая, я не смогу. Я же не Енох. - Заметь, не я его назвал, - попробовал пошутить я, но Эмма даже не улыбнулась. Мне безумно хотелось спросить, что она имела в виду, говоря о Енохе в этом случае, но мне нужно было оказать ей хоть какую-то поддержку. Я взял ее руку в свою. - Вообще-то мы думали, что он не вернется. После всех его попыток он вдруг добивается от мисс Перегрин разрешения уйти на другой материк в настоящем, где он потянет меньше нас всех. Я думала, что там он точно умрет, - Эмма говорила быстро, словно пыталась не успеть все рассказать. – Хоть это и была якобы миссия, всем было понятно, что он не хочет быть здесь. Я вспомнил, каким встретил его. Собирался ли он умирать? Страха в нем не было, кроме страха высоты в самолете. Это считается пугающим знаком? - Я на таблетках, - вдруг весело сообщила Эмма. – Смешно, правда? Миллард таскает для меня таблетки, чтобы я спала, от них я ничего не хочу, даже умирать. И Гораций тоже. Его мисс Перегрин забрала из дома для душевно больных. Мы находили Еноха в попытке убить себя раз пятнадцать, но в петле с его странностью у него на это нет шансов. Девочки плачут по ночам. Никому не нравится в этой тюрьме, Джейкоб, и мы каждый день спрашиваем себя, не лучше ли было страдать нормальной жизнью, но иметь возможность расти? Иметь возможность жить? - У вас у всех был выбор, - неожиданно жестко ответил я. – Но вы им не воспользовались, никто, кроме Эйба. Неужели ты за пять лет не поняла, что это такое – петля? Ведь пять лет не смертельны для тебя. Вышла бы, постарела бы немного, но живи и радуйся. - Да, может быть, ты прав, - вдруг едва слышно ответила Эмма. – Да, я сама виновата. Все мы виноваты. Это плата за желание жить долго, и если бы у каждого из нас был человек на целую вечность, то было бы проще. Но мисс Перегрин запрещает это. - Запрещает отношения? – уточнил я. - Да. Ведь отношения в петле – это заколдованный круг, из которого не вырваться в будущее. Сейчас мы этого не понимаем точно так же, как не понимали опасность жить в петле слишком долго. Но мисс Перегрин знает, о чем говорит. - Ну это конечно, - не стал спорить я. В моей голове была одна странная мысль. Я не осознал еще всей тяжести их душевного равновесия, этих странных детей, я зацепился за сердца, которые так нравятся Еноху. А ведь я могу достать одно, которого у него точно нет, и это станет примирительным знаком. Но есть ли пустота рядом? Черт знает. Как бы не пришлось ехать за ней в Лондон. Рассуждаю об охоте, как о поездке за продуктами. А ведь они хотели умереть, лишь бы больше не переживать снова и снова этот день. Я не удивился, услышав это об Енохе, ведь Енох и смерть были близки, в отличие от всех нас, и я думаю, что он точно делал это не по глупости. Но ведь он боялся высоты. Как можнр желать умереть и бояться высоты? Значит, и его суицидальное поведение было просто призывом внимания. Попыткой попросить помощи. Я понял вдруг, что никто в этом доме, несмотря на столько лет совместной жизни, ничего друг о друге не знает. Я был уверен в том, что Эмма впервые за долгое время обмолвилась о ребенке. Зачем кому-то в семнадцать лет ребенок? Дед как назло оставлял после себя все больше и больше загадок. Я вдруг понял, что смертельно устал. Мне было все равно, останется Эмма или нет. Даже если бы ей нужно было воспользоваться моим телом во мне, я бы не проснулся. Усталость многих лет почему-то начинала догонять меня. Я отключился буквально за мгновение. Спал ли я? Точно не знаю. Я очнулся еще более уставшим, чем засыпал. Моя кровать была пуста. Я пошевелился, лениво перекатываясь с боку на бок, хотел заснуть еще, но не получалось. Какой-то блок в моем сознании оказался вдруг этим утром, и я пополз в крошечную ванную комнату. Я был настолько разбитым, что окажись передо мной Енох, я бы хлопнул его по плечу и спросил бы, что, блин, не так, самым ненавязчивым тоном. Да потому что мне было плевать на психологические подковырки местных обитателей, когда я ощущал в себе пять процентов силы нормального Джейкоба. Я плескался в маленькой раковине, пытаясь отмыть следы подушки от лица, что было глупо. Маленькое окошечко обдувало меня приятным ветерком, совсем не похожим на осенний, и я слегка разомлел. Пахло зеленью и сырыми после долгой ночи досками. Мне захотелось выйти на улицу, несмотря на ранний час, в эту влажную дымку нагревающегося воздуха, выйти, не имея цели и задания. Я пошлепал босыми ногами в комнату, лениво одеваясь. Нет, решил я, хватит с меня этого жуткого костюма. Придется всем потерпеть мои джинсы. Я надевал ботинки в тот момент, когда кто-то вышел на площадку и сбежал по лестнице. Кто-то. Как будто на этаже тут живет кто-то, кроме Еноха. Я побежал за ним, едва успев прихватить свое пальто. Было ощутимо прохладно даже для летнего дня. Я спустился по лестнице, уже услышав шум закрывающейся входной двери. Не знаю, намеренно ли я следил за ним, но именно это мне и предполагалось делать по вчерашнему плану. Следить. Чтобы узнать, как победить, нужно изучить. И я бросился по мокрой тропинке за Енохом, держась на почтительном расстоянии. Я вдруг понял, что это нечто вроде утренней пробежки. Я не был поклонником такого насилия над здоровьем, но я ведь мог и ошибаться, и Енох бежал в определенном направлении. Я бежал без усилий, до сих пор не понимая, насколько же сильно изменила меня охота, ведь я никогда не мог сдать даже физкультурные нормы. Я смотрел в спину Еноха, скрытую толстым свитером, что, кстати, для пробежки было очень странно. Мне вот в пальто было просто неприлично жарко. Но я отвлекался, думая о том, почему Енох, казавшийся, в общем-то, весьма равнодушным к окружающей обстановке, вдруг так бурно и упрямо пытался избавиться от жизни. Мне что-то подсказывало, что он был не из тех, кого можно было сломать однообразием дней. Я видел силу, которая пряталась в нем. Силу, которая была подобна моей. Должно было быть что-то серьезнее, что поссорило бы Еноха с жизнью. Я изрядно подустал к пляжу. На мое счастье, там Енох остановился. Я потратил кучу сил на то, чтобы обнаружить наблюдательный пункт на скале над пляжем. Все это время он просто сидел и смотрел на сильные волны. Я уже начал злиться на свой идиотский план, когда я вдруг увидел в его руках пистолет. Металлический отблеск просто не мог быть ничем другим. Все произошло так быстро, что я даже не сразу понял, почему Енох стоит с пистолетом в вытянутой руке. Мне не было видно, куда он стрелял. Я попробовал добраться по камням до края обрыва, но производил много шума. Енох скрылся под обрывом, и я злился на себя за то, что ничего не видел. Я не знал, что теперь делать – попытаться обойти по пляжу, но если Енох пойдет обратно, он натолкнется на меня, а мне будет сложно объяснить свою утреннюю прогулку в такой ранний час. Поэтому я замер в мучительном ожидании, пытаясь хотя бы услышать, что он там делает. Но шум прилива мешал даже этому. Я не знаю, сколько я так простоял. Когда я уже отчаялся и решил, что Енох ушел вдоль обрыва, он вдруг снова показался на пляже. Даже со своего отдаленного поста я видел, что его руки испачканы кровью. На его плече болталась сумка, которую я до сих пор не замечал. Сумка была темной, но что-то я не сомневался в том, что в ней лежит кое-что еще живое, что истекало кровью. Был ли я этим напуган? Нет, я же не девица в шестнадцать. Но на самом деле я был озадачен его поведением. Что там Эмма говорила про сердца? Я мог бы объяснить его поведение, девиантное по сравнению с остальными странными детьми. Ребенком я его, кстати, не считал. Но вот это выходило пока за рамки моего понимания. Я не собирался осуждать, просто продолжил наблюдать. Енох вымыл руки в соленой воде наступавшей волны, после чего побрел в обратную сторону, спрятав руки в карманах. Хорошо, что я не побежал по пляжу. Сейчас было бы неприятно столкнуться с ним. В основном потому, что я и сам до конца не понимал, зачем наблюдаю за ним. Мне хотелось понять причину его отношения ко мне, но ведь не его самого. Выбора у меня, конечно, не было. Подойти и спросить я не мог, его словесная защита была невероятно изощренной и сильной, и это было заранее бесполезно. Поэтому мне оставалось только наблюдать. Я вернулся за ним в дом. Как только за ним закрылась дверь, я потерял всякую способность наблюдать. Это поселило во мне беспокойство, ведь я нашел еще одну загадку, а ответа снова не получил. Можно было бы вынести дверь, но, увы, мне еще нужно было жить среди этих детей и следить за их мнением обо мне. Да и толку, если любая атака заставит Еноха еще больше защищаться. Нужно было искать другой путь, и я побрел на улицу. Третий этаж, я даже в окно подсмотреть не могу. Я брел по мокрой траве, вынашивая решение этой проблемы. Я наткнулся на Фиону – она выращивала яблоки на большой яблоне, вероятно, к завтраку. Затем я обошел ее и забрел на какой-то холм с высоким деревом. Я встал к нему спиной, обнаруживая над деревьями верхний этаж дома странных детей. Я снова посмотрел на дерево позади меня. Через минуту я уже бегом возвращался к Фионе. - Зачем тебе это? Подглядывать за Эммой? – спросила она серьезно. Я чуть не фыркнул, но вовремя собрался. - За Енохом, - произнес я, и Фиона улыбнулась, сочтя меня несерьезным. Однако этот ответ почему-то ее отвлек, а я ведь говорил правду. Несколькими минутами спустя у меня была прекрасная лестница на одну из толстых веток этого дерева. Фиона хотела мне что-то сказать, но смутилась и убежала, оставив меня в некоторой задумчивости. Что-то я забываю, что в этом месте прогресс сильно замедлился, и дети вряд ли знают, что теоретически я могу подглядывать за Енохом. Но было бы, на что у него смотреть. Я устроился на шершавой коре толстой ветви, прислонившись спиной к стволу. Меня окружала приятно звучащая листва, и я забыл, зачем сюда залезал. В этом месте я был абсолютно один, никто не знал, где я, и не сразу бы меня нашел. Здесь было удивительно спокойно. Маленькое укрытие с отличным обзором. Мне нужно отказаться от модели поведения охотника, но сейчас мне было спокойно здесь, черт с ними, с причинами такого моего ощущения. Наконец я бросил взгляд на дом. Иногда я замечал, что мое зрение слабеет, но благодаря ярким лучам встающего солнца я почему-то отлично видел нужное мне окно. Оно бликовало, и я поначалу здорово расстроился, однако спустя десять минут или около того, пока я наблюдал за детьми, которые сонные выползали на улицу, лучи преломились в другом окне, кажется, маленьком окошке ванной комнаты. Я прищурился, стараясь различить комнату за окном. Я определенно нуждался в очках, хотя после нескольких минут усиленного взора я наконец различил часть кровати, какой-то комод с банками и лампу возле окна, вероятно, стоявшую на столе. Еноха я не видел. Такое бестолковое времяпровождение наконец заставило меня начать задавать себе неудобные вопросы, и я с радостью увидел Еноха, появившегося в моем поле зрения. Я мог наблюдать дальше, не страдая вопросами без единого шанса на ответ. Что он вытащил из сумки, я опять не увидел, но встал он перед окном, как будто там действительно стоял стол. Он поставил на него таз, когда из дома раздался звонок на завтрак. У меня был выбор – следить за Енохом дальше или идти на завтрак. Завтрак. Я же не охочусь, чтобы не есть. Есть мне, конечно, хотелось, но и узнать добычу Еноха тоже. Пришлось слезать с дерева и возвращаться в дом. На завтрак спустились все, кроме него. Эмма, похоже, сказала мне чистую правду, да и зачем ей врать? Лица детей были заспанными и недовольными, и только Миллард шумно рассуждал о том, можно ли им теперь выбираться в настоящее почаще, если теперь есть я. Я на мгновение испугался, что разболтал каким-то образом о своей способности, и этим я расстроил мисс Перегрин, но одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что этот факт в ее представлении вреда не причинял. А ведь она не знала, что и Енох мог их видеть. Он сам не знал до нашего побега из мотеля. Да я могу поесть спокойно, не думая о Енохе? Что за наваждение. Я высказал намерение проводить детей в настоящее, где у них были явно какие-то свои дела. Оживилась даже Эмма, при моем появлении демонстративно отвернувшаяся от меня. Гораций мечтательно сообщил о заказе какой-то там ткани, Миллард тут же подколол его, и их очередной спор занял все пространство столовой. Я случайно заметил, как Эмма спросила о чем-то Бронвин, которая выглядела необычно грустной. Бронвин покачала головой. Завтрак заканчивался в гвалте наперебой говорящих детей, одни требовали идти сейчас, а другие – после обеда. Мисс Перегрин не то, чтобы одобряла этот поход, но и не возражала. Похоже, она верила в то, что я смогу их защитить. Со мной отправлялись самые старшие, младшие, несмотря на капризы, оставались. Я шел впереди, вместе с Эммой, которая великодушно согласилась показать мне дорогу. Я заметил, что Бронвин, по возрасту вполне подходящей для нашего путешествия, с нами не было. Об этом я спросил Эмму. - У нее дела, - уклончиво ответила она. Я не настаивал. Мы выбрались в настоящее, где царила сырая дождливая погода. Мы брели по размокшей грязи вниз с холма, к угрюмой неприветливой деревни. Сырость наползала дымчатым туманом на прибрежные постройки, а пляж казался бледной лысой полоской бесполезной осенью зимы. Ничего похожего с красотой солнечного сентября. Я видел немногочисленные лодки, отплывающий паром, угрюмых овец на полях вплоть до воды. Атмосфера этого острова была унылой, единственным печальным огнем которого был маяк. Его фонарь пронзал дымку, играя тенями, собираясь выключиться на целый день. Мы вошли в деревню, обходя все нужные детям места. Миллард смылся быстрее, чем я успел о нем вспомнить. Гораций зашел в лавку с тканями и пропал надолго. Хью свернул в другую лавку по пути, вооруженный списком нужных продуктов. Эмма осталась со мной на пустой улице, вроде бы слишком гордая, чтобы разговаривать, и одновременно – слишком нетерпеливая, чтобы молчать. Похоже, что у нее здесь дел не было вовсе. Я начинал уставать от ее назойливого присутствия. Карточек здесь, конечно, не принимали. За одеждой и очками мне нужно было ехать на пароме, на который я уже опоздал. Я мог бы отправиться туда завтра. Забавно, но я начинал строить какие-то планы, и это обычное умение подняло мне настроение. Я обошел всех доступных мне детей, кроме Милларда, условившись собраться возле бара через полчаса. Эмма неотступно следовала за мной, и только хорошее настроение помешало мне попросить ее от меня отстать. Я бродил по немощеным улицам деревни, сталкиваясь с мрачными жителями, чьи лица хранили отпечаток алкоголя и соленого ветра. В этом месте никак нельзя было избежать депрессии. Я крутил в руках свой телефон, неосознанно, по привычке, думая о том, что кроме родителей, мне никто позвонить не может. Я остро ощутил свое одиночество. Это заставило меня заговорить с Эммой: - Вы часто выбираетесь сюда? - Нет. После смерти Виктора мы ходим только парами и только за продуктами или необходимыми вещами, - отозвалась с готовностью Эмма. - Кто такой Виктор? – спросил я, не припоминая никого с таким именем из рассказов деда. - Брат Бронвин, - пояснила Эмма, говоря о нем нехотя. – Мы не любим вспоминать об этом. - Что с ним случилось? - Пустота забрела на этот остров, а Виктор, он… Он был влюблен в одну девушку из деревни и часто ходил к ней, - Эмма говорила медленно, словно припоминая. – Это было очень давно, еще до ухода твоего деда. С появлением Эйба мы выходили в деревню чаще, но, конечно, как ты понимаешь, последние семьдесят лет этого не делали. - И где эта пустота сейчас? – напрягся я. Эмма пожала плечами. - Кто ее знает. Дети уже ждали нас возле бара. Я вдруг с удивлением обнаружил, что они выглядят не настолько легкомысленными, как в доме. Они оглядывались и прислушивались, словно ожидали нападения пустоты. А я ничего похожего на присутствие пустоты не ощущал. Мы тронулись в обратный путь. Я почему-то думал, что это все займет больше времени. Путь прошел в неловком молчании, и только Миллард по обыкновению оживленно рассказывал что-то невозмутимому, но довольному Горацию. Что для них была эта вылазка? Вероятно, настоящая встряска. Я не знал, что значит проживать один и тот же день, я этого пока не ощущал на себе, но их лица мне не нравились. Я отложил мысль об этом на то время, когда я останусь один. Какая-то готовность помочь им стремительно расцветала во мне. Я остался один в своей комнате, не зная, чем заняться до обеда. Я решил вернуться на дерево – что мне еще делать? Наблюдать за Енохом было по крайней мере интересно. Но дальше площадки я не ушел. Третья дверь на нашем этаже, которую я считал кладовкой, прикинув размеры моей и Еноха комнаты, не считая ванной. Я шел мимо нее, чтобы спуститься по лестнице, когда услышал приглушенные всхлипы. Я решил, что мне показалось. Но на всякий случай я остановился и прислушался. За этой дверью определенно кто-то плакал. Интерес во мне боролся с вежливостью. Я решил немного приоткрыть дверь, в случае чего извиниться, мол, перепутал. Комната была длинной и узкой, и я видел только какой-то забитый хламом пенал. Всхлипы стали громче. Я услышал тихий голос Бронвин. Бороться с любопытством больше не было сил, и я открыл дверь. Я поначалу не понял, что происходит. Я увидел Бронвин, заплаканную, красную, увидел Еноха, который держал за плечо третьего человека. Это был молодой парень, очень похожий на Бронвин. Он выглядел неестественно бледным, верхнюю часть его лица покрывали шрамы, затянутые грубыми швами. Глаз я его не видел. Да он же мертв. - Отпусти меня, - произнес он умоляюще. Его голова двигалась как у робота. И при этом он безошибочно выглядел мертвым, причем так, словно его убили всего пару часов назад. Бронвин замотала головой, вцепившись в его плечо, и я поспешно перевел взгляд на Еноха. - Время, - коротко сообщил он. Во второй его руке что-то быстро съеживалось, рассыпаясь в прах. - Я так по тебе скучаю, - пробормотала Бронвин. Ее боль рвала мне сердце, и я просто не мог на нее смотреть. Мне оставалось лишь наблюдать за тем, как Енох прекращает свой сеанс возрождения Виктора – и не было сомнений в том, чье это тело. Он отпустил Виктора, и мертвое, скованное навсегда тело осталось сидеть. Бронвин вскочила на ноги и бросилась из комнаты, оттолкнув меня в сторону. Я влетел спиной в шкаф и съехал по нему, беспомощно глотая воздух вместо того, чтобы дышать. Я вставал, потирая спину, в то время как Енох прилагал большую силу, чтобы положить тело. Наконец с противным треском ему это удалось. Он повернулся, чтобы вытереть руки, и я обнаружил в его глазах оттенок зеленого. - Это невероятно, - признался я. – То, что ты умеешь. - Это неправильно, - оборвал меня Енох. Привычной волной ненависти меня окатило с ног до головы, но я не был достаточно впечатлителен, чтобы от этого смутиться. – Он должен был уйти много лет назад, и ничего, кроме боли, это ему не приносит. Жизнь не заканчивается этим, - он постучал по плотной коже тела Виктора. Я боялся даже дышать, лишь бы он не перестал со мной разговаривать. - Почему ты не скажешь ей об этом? – тихо спросил я, подходя ближе. Виктор казался мне простоватым деревенским парнем, его тело как раз не оставляло сомнений в том, что он обладал той же силой, что и Бронвин. - Потому что она не станет меня слушать, - резко ответил Енох. Он закрыл Виктору глаза, которые все это время оставались открытыми, но бесцветными. Его руки двигались привычно, словно он делал это много раз. Он накрыл Виктора простыней, после чего прошел мимо меня, задев плечом. - А если я скажу ей об этом? – предположил я. Енох остановился в дверях, стоя ко мне спиной. - Без меня. С этими словами он ушел, оставив меня в глубокой задумчивости. Каждый день бог знает сколько лет Енох возвращал Виктора для Бронвин, не желая даже пытаться вмешиваться в происходящее. То, что он делал, казалось мне попросту искусством. Я отогнул простыню, смотря на тело Виктора. Тел не стоит бояться. Тела – это просто жалкий остаток, который нужно возвращать в землю, чтобы когда-нибудь природа разобрала его на части и собрала новый организм. Я смотрел на швы на его лице, понимая, что в этом доме вряд ли кто-то смеет прикоснуться к умершему, кроме Еноха. Нить была толстой, проколы – широкими, но откуда ему было взять что-то более изящное? Я пытался представить, каково это – остаться наедине с телом знакомого человека с разбитой головой, залитым кровью телом, которое так нужно его сестре. Сколько времени он приводил Виктора в порядок? Сколько пугающих, мистически равнодушных вещей он выполнил, чтобы Виктор казался просто спящим? А ведь Бронвин даже не поблагодарила его. Я уважительно аккуратно вернул простыню на место, выходя из этой комнаты. Я не знал, где искать Бронвин, но шел туда, где можно было стопроцентно остаться одному. Я шел по освещенной солнцем дороге, такой непохожей на дорогу из настоящего, и пытался понять, в чем роль Еноха. Возвращать к жизни мертвых – это против природы, он прав, это биологически неправильно. Но, тем не менее, он умеет это. Умеет поднимать давно умершие тела, используя что-то внутри себя, и возвращать мертвых в их тела, используя, очевидно, донорские сердца. Я повторил все изображение Еноха, проводящего энергию жизни от сердца к телу, и я сомневался в том, может ли чья-то странность быть красивее этого. Я решил, что Енох – это что-то вроде священника, который знает нерушимые границы жизни и смерти, который видит все так, как и должно происходить, но никому не может сказать. Не потому, что давал клятву. А потому, что никто не поймет. Есть дар? Поднимай. Я нашел Бронвин на знакомом мне с утра обрыве. Она сидела, обняв колени руками. Каждый из детей был сломлен по-своему, и я не должен был думать, что могу помочь хоть кому-то из них. Но я хотя бы должен был попытаться. Я сел рядом с ней, с этой немыслимо сильной, но такой хрупкой внутри девушкой. Она была ответственная, даже слишком, бесконечно правильная и немного… мальчишеская, но при этом никак не могла поверить в то, что осталась сиротой. Мне было ее жаль, но еще больше я жалел ее брата. Это как пытаться заснуть в смертельной потребности сна, но каждое новое погружение в сон прерывалось таким вот вызовом. Я бы озверел на его месте. Души умеют звереть? - Я сейчас не в настроении разговаривать, Джейкоб, - довольно вежливо сказала она. - Я думаю, сейчас самое время поговорить об этом, - не согласился с ней я. - Это только мое дело, - несколько повысила она голос. - Тогда ты довольно эгоистична, раз не понимаешь, какую боль причиняешь брату, - мои слова могли показаться жестокими, но я считал, что должен их произнести. В конце концов, я не пришел сюда за всеобщим признанием, и не расстроюсь, если уйду отсюда врагом. Но я видел в Енохе какую-то чрезвычайную мудрость, которую он никогда бы не смог высказать остальным. Я мог попробовать сделать это за него, ведь я прекрасно понимал, что эта связь не нормальна. - Он умер, там нет никакой боли, - зло ответила Бронвин. – Он всегда слушает меня. Говорит, что скучает. - Откуда ты знаешь, каково это – умереть? – Я не знал, не навредят ли ей мои слова. Но я не понимал, как можно быть такой эгоистично глупой. - Если бы это было плохо для Виктора, то Енох бы сказал мне об этом! - А ты бы стала его слушать? Ее щеки покраснели от гнева. Дорожки слез постепенно высыхали. - Конечно, я бы, - начала она, но я покачал головой. - Ты бы добилась своего вне зависимости от его мнения. Никто не может контролировать смерть… - Но Енох… - Енох – просто чужой в том мире. И каждый раз, когда он заглядывает туда, он становится таким же. Мертвым, - во мне брались странные слова, которые я до сих пор не рождал в своей голове, но они шли из меня уверенным фонтаном. – Спроси его, что значит каждый раз возвращаться к жизни, прежде чем просить его сделать то же самое с Виктором. Бронвин молчала. Она сжимала кулаки, и я на секунду поверил, что она может просто скинуть меня с обрыва. Но нет, она продолжала сидеть, уставившись в землю под ногами. - Я не могу его отпустить, - произнесла она почти по слогам. – Тогда я останусь одна. - Разве ты одна в этом доме? Разве ты одна кого-то потеряла? – в этот момент я думал про себя и деда, но у деда было небольшое преимущество – он успел прожить человеческую жизнь. Я был крайне послушен смерти. Я не представлял, что можно вообразить себе возможность поспорить с ней. – Ты не даешь ему пройти свой путь, и если ты ничего об этом не знаешь, это не значит, что после смерти нас ничего не ждет. Все это просто мучительный обман, который тебе нужно просто прекратить. - Да что ты знаешь о том, как потерять любимого человека? – произнесла она тихо, но у меня было ощущение, что лучше бы наорала. - Немного знаю, - признал я. – Но это не значит, что я не могу тебя понять. - Эйб бы меня пожалел, - вдруг невесело улыбнулась она. – Вообще-то, это он сказал мне, что так можно. И вдруг приходишь ты и говоришь, что так нельзя. Я слегка опешил, узнав, что это извращение над собственной душой, душой брата и Енохом придумал мой дед. - Может быть, один раз, чтобы сказать все то, что не получилось при жизни. Может быть, два, чтобы сказать, что ты справляешься. Но не десятки лет, Бронвин! - Тогда почему Енох не запретит мне? – отчаянно спросила она. – Если это неправильно, почему он тогда продолжает возвращать его мне? - Потому что Еноху хватает ненависти к себе? – предположил я. – То сердце, что он использует – это ведь чья-то смерть, ты никогда не думала, где он берет их? Каждый день или как часто ты общаешься с Виктором? - У него их и так целая куча, это же его странность, - несколько изумленно ответила она, сдвинув брови к переносице. - Вряд ли его странность в сотворении сердец из ниоткуда, - возразил я. Бронвин казалась расстроенной, но словно задумалась. - Он просто мог бы мне отказать, - еще раз тихо произнесла она. - Никому не хочется быть крайним, - пожал плечами я. – Послушай, ты не одна. У тебя есть целая семья, которая прекрасно понимает, что ты переживаешь. - Никто никогда не говорил мне, что это эгоистично – возвращать Виктора, - резко сказала Бронвин. Ее широкое лицо напряглось. – Никто не говорил мне правду, которую неприятно слышать, - слова давались ей с трудом. – И хотя сейчас я ненавижу тебя, Джейкоб, когда-нибудь я скажу тебе спасибо, а сейчас просто уйди, чтобы я не сломала тебе шею. Второй раз меня не нужно было просить. Я поднялся на ноги и направился к дому странных детей, гадая, почему дед поступил так глупо, подсадив Бронвин на эти разговоры. Но даже если я понимал, что мой дед был неумолимым оптимистом, требующим действия, то я никак не мог понять, почему Енох, этот парень, которому на всех якобы плевать, согласился? Я встал на его сторону, додумав буквально все за него. Что происходит с ним на самом деле, когда он обращается к мертвым? Может быть, ему это нравится, как Милларду расхаживать голым и пугать всех? Но что-то мне подсказывало, что я сказал правильные слова. Оставалось лишь как-то убедить себя, что я встал на сторону Еноха абсолютно случайно, правды ради. Я шел, смотря на дом мисс Перегрин, и думал, смогу ли я остаться здесь со своим стремлением к правде, боль которой сделала меня таким, какой я есть сейчас? Я наносил себе боль правдой постоянно, если был абсолютно в ней уверен, но другие могли не стерпеть этого. Я сказал правду Эмме, отказав ей, я сказал правду Бронвин, но во всем этом была очень большая разница. Эмме я говорил свою правду, а Бронвин лишь передавал то, что слышал от Еноха. Были ли правдой его слова? Я не знаю. Нужно было ударить какой-нибудь правдой себя, чтобы начать наконец думать, как нормальный взрослый человек, адекватно оценивая себя и свое нынешнее положение. Как бы побольнее ударить себя? Мне не все равно, кто такой Енох О'Коннор, и последние тридцать с лишним часов я без конца думаю только о том, по силам ли мне разгадать его тайны. Тайны, которые рождают во мне интерес, от которых я ощущаю возможность измениться еще раз. Нынешний Джейкоб не сможет существовать, если пустоты будут уничтожены. Что бы не скрывал Енох, я просто обязан выяснить это и, может быть, это поможет мне уйти отсюда другим человеком. Нет, не так больно. Я хочу защищать его. Больнее. Я хочу заслужить этот кулон. Потому что я до сих пор жалкий одиночка, мечтающий хотя бы раз услышать о себе что-то хорошее. Я хочу признания, я хочу сделать что-то невероятное. Я все еще хочу быть похожим на деда. И я обязан завоевать доверие Еноха, даже если со стороны это выглядит совсем не так. Вот теперь достаточно больно. Стольких людей я отталкивал, не находя в них никакого стимула, столько людей липли ко мне, предлагая себя, но все они были пусты, и единственный, кто заставлял меня думать, делал происходящее вокруг запутанным, кто обладал тайной, за которую я был готов много чего отдать – этим единственным человеком оказался Енох. Человеком, который ненавидел меня так, как никто и никогда. И я все еще не знал, почему.