Дни Еноха

Паром приближал меня к берегу острова. Я подозрительно быстро привык к его унылым очертаниям и находил в них особое изящество. В моих руках было несколько пакетов, а на носу благословенные очки. Я стал видеть все с поразительной четкостью, однако, сойдя на берег, я их снял, чувствуя себя неловко за это физическое несовершенство. В общем-то, в магазинах ближайшего городка выбора не было, и мне пришлось взять эту унылую одежду, лишь бы только не ходить в костюме деда. Там же я подумал, что я мог бы привезти в дом странных детей что-то, что заставило бы ожить каждого, стоило только узнать это что-то. Я возвращался воодушевленный. После вчерашнего разговора с Бронвин я так и не увидел до самого вечера ни ее, ни Еноха, а потому не знал, изменилось ли что-нибудь. Вечер я провел в гостиной вместе со всеми остальными, слушая, как Гораций играет на пианино. Удивительно, но я отдыхал. Музыка была красивой, почти нежной, и она приносила мне больше удовольствия, чем телевизор. Вот уж по нему я точно не скучал. Мы сидели на диванах, близнецы и Клэр – на полу, и между нами звучала только красивая мелодия. Я полулежал в кресле, когда малышка Оливия вдруг попросила меня взять ее на руки. Она устроилась на моих коленях, а потом потихоньку незаметно уснула, и я вынужден был просидеть до конца вечера без движения, боясь ее разбудить. Оливия была из разряда тех детей, которые были слишком малы, чтобы анализировать мое появление. Либо я им нравился, либо нет, и Оливия решила показать мне, что я ей понравился. Мне было чертовски приятно. Я словно был признан своим. Почти всеми. Кроме Еноха. Слушая музыку, я рискнул в который раз спросить себя, почему мне так важно добиться его расположения. Обостренное чувство справедливости требовало заставить его ненавидеть меня наравне с остальными, а не выделять во мне мировое зло. Но я попробовал сказать самому себе, что дело не только в этом. Я не сомневался в том, что мой дед мог каким-то образом поссориться с ним, из-за чего Енох проецировал обиду на меня. Хотел ли я исправить положение? Странно, но я начинал думать, что хочу всем доказать, что я не такой, как Абрахам Портман. Сейчас я выходил на берег, до сих пор не опровергнув это намерение. Да, я не хочу быть таким, как он. Уже нет. Разве я бы смог так уйти, причинив сильную боль стольким людям? Впервые в жизни я был близок к тому, чтобы осуждать его. Я шел по прибрежной улице к холму, натянув капюшон кофты. В таком месте мое пальто было бесполезно, оно лишь впитываль сырость и становилось невыносимо тяжелым. Хорошо, что третье сентября сорокового года выдалось солнечным. Я думал о чем-то обыденном, вроде обеда или судьбы оставшихся вещей деда, когда почувствовал слабый отзвук пустоты внутри себя. Я моментально забыл о всем, о чем думал. Охотник во мне был до неприличия счастлив, хотя об оружии последние сутки я не думал, и у меня оставался полупустой магазин пистолета. Это было поразительной беспечностью с моей стороны, честно говоря. Я обнаружил пустоту где-то в километре от себя, в стороне от входа в петлю. Это давало мне возможность предупредить детей и подготовиться, и я бросился к пещере, скользя по размокшей земле. В один миг сырость сменилась летним теплом, и я выбежал на крепкую сухую почву, преодолевая расстояние до дома в рекордные сроки. Я бросил свои пакеты прямо в гостиной, направляясь к мисс Перегрин. Я обнаружил ее разговаривающей по старому телефону. Она тут же положила трубку, увидев меня. Я сообщил достаточно кратко о том, что на острове в настоящем бродит пустота, вероятно, не знающая о петле. Но оставить ее без внимания я никак не мог, хоть мисс Перегрин явно не желала моей инициативы в уничтожении пустоты. -Шестьдесят пятая, мисс Перегрин, - тоном “я знаю, что делаю” сообщил ей я. Она колебалась еще минуту, после чего сказала, что не имеет права подвергать опасности никого из своих детей, а потому не может предоставить мне их помощь. Я и не собирался об этом просить, мы условились о том, что дети вообще не должны знать о том, куда я исчез. Я не знал, сколько займет моя охота, ведь там могла быть не только пустота, да и количество патронов предполагало тщательную подготовку. Мисс Перегрин сообщила, что из оружия в их доме только арбалет, и я, черт возьми, понятия не имел, как стреляет арбалет. Я поднялся к своей комнате, оставляя пальто. Лишняя тяжесть. Я глянул на ножны, но вдруг замер. Сердце. А почему нет. Сердце пустоты могло стать примирительным знаком. Но как я вообще притащу его в нужном состоянии? Я вообще не знаю, как их вырезать. Я крутил нож, думая, в чем бы мне притащить сердце в дом странных детей незамеченным. По всем вариантам выходило, что мне придется оставить его до наступления темноты. А ведь я ни минуты не сомневался в своем успехе, и это было, наверное, большой ошибкой. Я настолько был увлечен новой целью настроить общение с Енохом через специфический подарок, что не подумал о том, что не знаю этой местности и слабо вооружен. Я был излишне самоуверен. Но в чем сохранить сердце до темноты? Можно прямо в пустоте, ведь ее тело после смерти также невидимо. А если оно привлечет животных, они ведь ищут еду через обоняние? Я вспомнил о банках в комнате Еноха. Банка. Отличный контейнер, но я слабо знал дом странных детей, чтобы найти в нем пустую банку. Да и если допустить, что Енох хранит свою страшную коллекцию, значит, у него есть что-то вроде формалина. Я не знал, как действуют правила разложения в этой петле. Даже если у Еноха можно было взять и банку, и формалин – или нечто похожее, спирт, черт знает – как бы я это сделал? Я же не невидимый. Я нет, а вот Миллард – да. Как найти невидимку в огромном доме? Я ставил себе четкие вопросы и сам себе давал четкие ответы. Ничего сложного, если знать, к кому невидимка привязан. Я без труда выяснил у Эммы комнату Горация и вскоре уже шел с Миллардом к себе в комнату, чтобы спокойно объяснить ему, что мне нужно. Он даже не поинтересовался, нельзя ли просто попросить у Еноха эти вещи, а ведь я готовил ответ и на этот вопрос. Что же, черт возьми, происходит с этими детьми, если они не считают Еноха за человека? -Ладно, я достану, - согласился Миллард. Если честно, разговаривать со своей комнатой было шизофренично. – Но не просто так, - хотя он звучал уверенно, я понял, что вообще-то обычно Миллард не торговался, а делал просто так, если его попросят. – Мне нужен монокль, - напряженно продолжил он. Я поднял бровь, не понимая, зачем ему монокль. Но потом до меня дошло, что монокль нужен не ему. – Там пять стекол. Его не просто купить, только заказать, и я бвл бы благодарен тебе, если бы ты привез его для меня, - он вдруг перешел на просящий тон. Я кивнул, не интересуясь, в общем-то, зачем ему монокль, но Милларду, как оказалось, остро нужно было выговориться. Забавно, но с невидимками сложно разговаривать, ведь постоянно напоминаешь себе, что ты не псих. Неудивительно, что Милларда словно прорвало. -Я случайно сел на этот монокль, а там аж пять стекол, а без него он не может показывать мне свои сны, а если он их не показывает, то они копятся, и он… - Гораций дорог тебе? – спросил я с интересом. Приходилось интуитивно смотреть на источник голоса. Я вообще-то не считал возможным нечто большее, чем дружба, между ними, но в условиях этой петли они не могли считаться детьми и имели право на такие отношения, какие захотят, потому что тут некому их осудить. - Он единственный, кто помнит обо мне даже тогда, когда я молчу, - еще более смущенно откликнулся Миллард. – Если он перестанет показывать мне их, он снова будет сходить с ума. Я не хочу, чтобы он страдал из-за меня. - Я привезу все, что нужно, завтра же, - пообещал я. – Но банка мне нужна как можно скорее. - Дай мне пятнадцать минут, - бойко ответил Миллард, после чего босые пятки пробежали к двери. Я сидел на кровати в ожидании, которое меня ничуть не волновало. Я думал о том, насколько размыто здесь понятие возраста. Что есть возраст? Количество прожитых лет. Что делает нас взрослыми? Опыт, который мы копим каждый день. Но если этот день один и тот же, если все окружающее повторяется до мельчайших деталей, много ли опыта можно накопить? Вряд ли достаточно, чтобы повзрослеть. Но ведь года – это еще и дополнительное время для мышления, для чтения, для общения. Странные дети были детьми в одних ситуациях и буквально стариками – в других. Если бы я вдруг обнаружил, что привязанность Милларда к Горацию столь сильна, что может перерасти в близость, я имел бы право осуждать его? Нет. Начнем с того, что мне плевать, кто спит в чьей постели и чем занимается. Но абстрактно я не имел бы права осуждать хотя бы потому, что не знал, что значит быть невидимкой, о чьем существовании постоянно забывают. Пятнадцать минут пролетели незаметно. Вскоре я спускался по лестнице, держа в руках сумку с банкой, полной остро пахнущей жидкости. Никто из детей мне не встретился, а потому не пришлось врать, куда я собрался в строгом одиночестве. Я миновал выход из петли, останавливаясь у самого входа в пещеру. Пустота была ближе, но все еще не в этой части острова. Я оставил сумку в пещере, посчитав, что стекло рядом с телом в битве с пустотой весьма опасно. Я застегнул молнию на кофте, чтобы ничто не мешало моим движениям. Адреналин бурлил во мне, а мышцы грелись от привычного напряжения. Я пошел, а затем побежал. Это было потрясающе – охотиться. Я чувствовал свою же силу, воспитанную долгими тренировками, и гордился собой, предвкушая легкую победу. Я замер перед участком каменистого пляжа, издалека обнаруживая пустоту. Как же чертовски заметна она была посреди пустынного пространства пляжа. Я спокойно пошел по мелкому камню, не заботясь о издаваемых мною звуков. Она одна, не знает, что я ее вижу, а я вооружен и отлично пристрелен к голове пустоты. Сегодня никаких дополнительных выстрелов в сердце – оно нужно мне. Пустота словно услышала мои мысли и тут же помчалась ко мне. Я поднял пистолет, наслаждаясь своим превосходством. Удар по пояснице выбил меня не только из осознания реальности, но и всяческой уверенности в себе. Я грохнулся вперед, сдирая руки об острые камни. Там же почки, только и мог думать я, поспешно поднимаясь на колени. Меня толкнули ногой в бок, и я мешком свалился, ошарашенный и застигнутый врасплох болью. Тварь. Белоглазая тварь, темнокожий мужчина, ухмылявшийся хищно и самодовольно. Как я мог упустить его? Пустота приближалась, и я чувствовал это всем своим телом. Нужно вставать. Я бросился назад, поднимаясь на ноги. Пустота была совсем рядом, и я выбросил ноющую от содранной кожи и слабо кровоточащую руку с пистолетом в ее сторону, выпуская две пули. Я надеялся на рефлексы, но они помогли мне лишь вскинуть руку и подставить ее острым и жадным зубам пустоты. Боль ослепила мое сознание, лишила гордости, и я закричал, падая на колени от давления пустоты на мою руку. Кисть я не чувствовал, только огонь, разрывающий предплечье. -Где петля? – визгливо кричала тварь. Он подошел ко мне и склонился, самодовольно усмехаясь. – Скажешь, где петля, и я позволю тебе жить. Выбора не было. Только бы избавиться от боли. В руках твари появился пистолет старее, чем мой, но от этого не менее опасный. Я дернусь, и он пристрелит меня. Я прикажу пустоте атаковать, и он пристрелит меня. Так себе теория вероятности. Я сосредоточился. Нет боли. Я не позволю ей убить себя. Я шарил по поясу джинс под длинной кофтой свободной рукой, обезболенный огромным количеством адреналина и страхом за свою жизнь. Вот он, нож. Вот оно, сердце твари под костной защитой ребер, прямо передо мной, под его отвратительной мордой. Лишь бы не потерять сознание от шока, когда пустота вытащит свои зубы из моей руки. Как же больно. Как же воняет. Я собрался с духом. Моя правая рука сжала рукоятку ножа. Или я выживу, или я умру. Все из-за моей чертовой самоуверенности, и как обидно будет погибать из-за детского желания угодить главному аутсайдеру. Стой. Его. И мой нож вонзается под его ребро, слева от грудины. Неожиданность от нападения пустоты и боли от сломленного меня делает свое дело, и я смотрю, как голова твари разбивается о каменный утес. Отвратительный хруст сопровождается коротким криком последнего выдоха, раздражавшего голосовые связки, и вот я один на один с пустотой, которая слушается меня до тех пор, пока у меня есть на это силы. А силы утекали. Я не мог противиться шоковому обмороку, не чувствовал левого предплечья и кисти вовсе, моя поясница беспощадно ныла. Лишь бы протянутб и выстрелить еще раз. Я словно во сне выстрелил пустоте между глаз один, второй, третий. Она смотрела на меня с застывшим непониманием и яростью, после чего ее тело грохнулось на пляж, оставляя меня победителем на грани смерти. Нельзя отключаться. Нужно дойти до петли. Рука. Если там сосуд, я умру от заражения крови. Зубы пустоты словно чумные могильники. Нужно перевязать руку, но мне нечем. Если бы рядом оказалась еще тварь или пустота, моя жизнь подошла бы к концу, но мне повезло. Я выжил. Сомнительно, что спасусь, но на данный момерт я еще жив, дышу и могу идти, хотя и с уклоном влево. Все произошло быстро, и я не понял, моя ли это кровь на правой руке или нет. Как-то нужно было идти. Как? Без сомнений и остановок. Я шел, запрещая себе любые мысли, направляя все силы на то, чтобы передвигать ноги. Меня трясло, но не от страха, а от болевой реакции, которая была слишком сильной для меня. Каждый шаг отдавался болью в спине. Я отключался и возвращался снова, двигаясь со скоростью черепахи. Каждый шаг был подвигом. Все это было моим наказанием за излишнюю самоуверенность. Я получил по заслугам. Вообразил себя суперменом. В пещере я шел, держась за каменную стену. Меня не было, должно быть, полчаса или около того, вряд ли кто-то знает, куда я исчез. Никто не бежит мне навстречу, а это плохо, потому что меня шатает и подташнивает. Я наклонился под властью тошноты, перерастающей в рвоту, но не удержал равновесия и полел лицом в пыль дороги. -Бронвин! Эй, Бронвин, я нашла его. - Вот черт, мисс Перегрин будет недовольна. А если его нельзя поднимать? - И что, оставим здесь? Господи, он весь в крови. - Неси его ко мне. - Мы должны показать его врачу! - И объяснить эти травмы, сперва ему, затем полиции, которая задержит тебя за отсутствие документов и посадит в камеру, где ты умрешь быстрее, чем рассыпешься в прах от времени. - Ладно, я несу. Я летел. Или не летел. Потом падал. Или поднимался. Люди вокруг были незнакомыми пятнами со знакомыми голосами. Меня кто-то держал, и я вдруг на кровати. Мне холодно. Горло обжигает. Дышать, мне нужно дышать. Журчание воды, отжимаемой в таз. Перед глазами все плывет, но я уже не считаю себя пчелой-убийцей из армии Хью, я твердо знаю, что я Джейкоб Портман, и что мне дерьмово не только от травм, но и от того, что я чуть не умер по собственной вине. Мое тело гладит что-то теплое и влажное. Мне приятно. У меня нет руки? Я моргнул. Передо мной лишь тени, составляющие тонкие черты лица. Резкая линия скул мне знакома. Длинные темные ресницы, изогнутые идеальным полукругом. Взгляд не на меня, на мое тело. Движения приятные, даже на отсутствующей руке. Снова вода. Что-то сухое и шершавое. Я стараюсь держать глаза открытыми. Все болит, но как-то издалека. Наконец мое сознание возвращается ко мне полностью, и я обнаруживаю, что не стою, а лежу, причем на мне нет ни рубашки, ни кофты. Лицо человека рядом со мной мне знакомо, но я настолько не понимаю, что он делает, что не узнаю его некоторое время. Его губы раздраженно поджаты, брови сведены к переносице – сосредоточен, но явно злится. Енох. Это Енох рядом со мной, и я почему-то так рад его видеть, что не думаю о том, почему он здесь. А где здесь? Комната темная, горит лишь одна лампа возле кровати, на которой я лежу. Пахнет чем-то очень сладким и немного – спиртом. Я пошевелился, желая встать, но Енох бесцеремонно толкнул меня обратно. Я хотел возмутиться, но он вдруг зачем-то взял мою деревянную по ощущениям руку и положил к себе на колени. Я опешил. Пожалуй, я был даже слишком смущен его руками, которые зачем-то гладили мою руку. Когда я отошел от этой прострации, я понял, что его руки в перчатках, и он не гладит меня, а осматривает три глубоких пореза, оставленных зубами пустоты. Но почему я не чувствую руку? Когда Енох залил их какой-то жидкостью, я вдруг остро почувствовал и руку, и то, как сильно ее щипет. От острого удара по поврежденным нервам я выдохнул с шипением, приложив все силы на то, чтобы не закричать. Как же горит. Он аккуратно трогал края страшных, начинающих воспаляться ран. Кто-то зашел в комнату. Я узнал Фиону, обеспокоенную, но такую же сосредоточенную. Она несла в руках деревянную миску. Отдав ее, она ушла, недовольно посмотрев на меня. - Зашивать нельзя, но и оставлять открытыми – тоже. Мне придется их стянуть. Будет больно, - предупредил Енох, и мне понравилось слышать его голос без ненависти. Он действовал настолько уверенно, занимаясь моей раной, но не мной, что забыл о ненависти. Мне показалось, это мой шанс поговорить с ним. - Меня не первый раз шьют, - пояснил я. Голос мой был какой-то странный, или я просто слышал его так. Взгляд Еноха быстро метнулся к одному из самых заметных моих шрамов – на правой руке, ведь зеркальное отражение нынешнего. - Первый раз методами сорокового года, - равнодушно заметил Енох. В общем-то, я достаточно быстро понял разницу. Игла в его руке была изогнута, но оставалась явно швейной, а совсем не хирургической. Никаких держателей для игл у него, конечно, быть не могло. Но я с удивлением понял, что он делает ровно так же, как и Рики. Разница была только лишь в том, что Енох родился в девятнадцатом веке, а я сомневался, что тогда уже умели так шить. Да и вообще, быстро думал я, для меня его познания вроде бы нормальные, но он ведь застрял в сороковом. Что-то не складывалось. Он делал швы отдельными, аккуратно завязывая их сбоку, а не по центру. Он знал, как это делать. Я вспомнил швы на лице Виктора. Одно дело – шить мертвых, но совсем другое – живых. Швы действительно не были тугими, и между ними оставалось пространство. На случай, если нагноится, дощел я своим умом. Мне нравилось смотреть, как быстро пальцы Еноха завязывают очередной узел. Его новая загадка настолько увлекла меня, что о боли грубых проколов я забыл. Да и чувствовал их все равно не в полной мере, как будто до того, как я очнулся от сумерек, Енох успел меня чем-то обезболить. Но что вообще обезболивало в сороковом? - Спасибо, Енох, - произнес я на автомате, с детства воспитанный благодарить людей за помощь мне. Я сказал это тогда, когда он выкладывал какую-то ярко зеленую пасту, принесенную Фионой, прямо на едва стянутую рану. Енох отреагировал странно. Он едва заметно вздрогнул, посмотрев на меня ровно секунду, после чего опять опустил взгляд на мою руку. - Не за что, - наконец ответил он с некоторым сомнением, как будто его не так уж часто благодарили. Я продолжал смотреть, как он обрабатывает мою руку, и странная готовность пострадать еще раз, чтобы вернуться сюда, рождалась во мне. Это был какой-то другой Енох, оставивший свои отрицательные эмоции ради помощи мне. Или ради самого факта обработки раны. - Откуда ты знаешь, как это делать? – не удержался я, наблюдая за тем, как идеально туго, но не сильно заматывает меня бинтом Енох. - Оттуда, - ограничился одним словом он. Моя болтливость начинала его раздражать, но черт, как мне нравилось смотреть за тем, как он это делает! Рики шил меня кучу раз, но мне всегда было плевать, что он там делает, здесь же я смотрел только на его руки, и иногда на лицо, чтобы удостовериться, что это тот Енох. Под бинтом мою руку приятно грело, где было холодно, и охлаждало там, где кожа горела. Я уже приготовился к тому, что он выгонит меня, как его рука легла на мой живот. Даже несмотря на то, что его рука была в перчатке, я чуть не согнулся рефлекторно, не в силах реагировать на это спокойно. Енох подумал, видимо, что мне больно. Зато я увидел характерную дыру в левом боку, которая только что зажила в моем плече. Это зеркальная рана, это то место, куда я так эпично промазал пустоте. И она, видимо, заставила Еноха сомневаться. - Там пуля? – спросил он кратко. Мне пришлось объяснить, что происходит, если я говорю с пустотой после того, как она ранена. Его сомнения это не развеяло. Его руки все так же аккуратно и невесомо трогали окружающие ткани, а мне было так горячо от этих прикосновений, что лежать на месте не представлялось возможным. Я хотел подняться на локтях, но он опять толкнул меня назад, видимо, напряжение мышц живота мешало меня лечить. Мне чертовски приятна была мысль о том, что Енох лечит меня. Ненавидит, но лечит. - Все равно неизвестно, инфицирована она или нет, - наконец едва слышно произнес он. Его взгляд был устремлен только на эту неглубокую дыру в моем животе. На самом деле она и так прекрасно зажила бы, но я молчал, лишь бы это продолжалось. Лишь бы его внимание доставалось мне, хотя я не знал, зачем оно мне. Он решил оставить ее так, повторив с остатками пасты Фионы ту же аккуратную обработку, после чего мне все же пришлось приподняться, чтобы он мог меня забинтовать. Я смотрел на широкую полосу бинта, слишком плотного, в моем времени бинты были какие-то слабые и вялые, с большими дырами, но этот бинт был просто потрясающе плотным. Да, а момент, когда руки Еноха оказывались за моей спиной, словно он вот-вот обнимет меня, здорово волновал. Я не был уверен, чего я хочу, но вот это незаконченное его приближение ко мне очень не устраивало меня, но хотел ли я его оттолкнуть или подтолкнуть к себе, я не знал. Когда он закончил, я с трудом дышал нормально. Не потому, что был слишком затянут, а потому, что все это как-то странно отдавалось во мне неизвестно чем. - Енох, я… Хотел поблагодарить его. - Заткнись и выметайся отсюда, - довольно зло сказал Енох, продолжая игнорировать меня взглядом. Получалось, что он помогал мне из-за самого факта помощи, а не потому, что это я, и, похоже, вопрос с ненавистью оставался в силе. Тут я вспомнил про сердце. Надо было его притащить, может, это как-то изменит ситуацию. Испытывать его терпение я не стал. Я встал с кровати, узкой, чертовски неудобной, как оказалось, ведь у меня страшно болела спина, и мне пришлось схватиться за тумбочку. Боль была, скажем, не то, чтобы острой, но здорово отдавала в правую ногу. Я помнил свою стычку с пустотой и тварью очень туманно, а потому не знал, что со спиной. Если бы я себе сломал что-нибудь, я бы, наверное, потерял способность ходить. Не знаю, я не врач. Мой взгляд уткнулся в книжный шкаф в углу рядом со мной. Я вообще-то действительно не специально прочитал корешки толстых книг, но мне стало понятно увлечение Еноха. Ему нравились не только сердца, нет. Похоже, ему нравилось все, чем может похвастать человеческий организм. Эту мысль я заботливо отложил на потом. Надо было вернуться к месту, где я оставил эти тела. Как я добрался до петли? Ничего не помню. Я вышел из комнаты Еноха медленнее, чем бы мне хотелось. Путь по лестнице представлялся мне испытанием, но пасовать перед болью я не привык. Однако как только я оказался на втором этаже, голос из ниоткуда застал меня врасплох: - И куда ты собрался? Я вздохнул. Скрипнула дверь. Помимо Милларда, на площадку вышла Эмма. Ее я как раз видеть мог, и на ее лице был написан гнев. Судя по тону Милларда, он тоже был недоволен моей самостоятельностью, наверное, из-за того, что если бы я умер, никто бы не съездил за моноклем. Я хотел продолжить путь, но выступившая из своей комнаты Бронвин заботливо потащила меня за воротник в комнату девочек. Что-то я порядком спасовал перед компанией почему-то злых на меня детей. - Суд Линча? – спросил я со слабым подобием юмора. Никого сочувствующего мне в комнате не оказалось. - О чем ты думал? – взорвалась Эмма. – Ты знал о пустоте и твари, и все равно пошел один! - У тебя вообще есть голова на плечах? – вторила ей Бронвин. Я вздохнул во второй раз. Мне было совсем не до разборок с ними. - Мисс Перегрин запретила мне брать кого-либо из вас, - пояснил я, не сказав правду о том, что я и не просил. О моем прошлом им лучше не знать. Почему прошлом? Настоящем. Надо было их отвлечь. – Как вы знали, что меня надо искать около входа? - Гораций сказал мне, что видел тебя в крови в пещере, - сказал нехотя Миллард. – Но только после того, как Енох спросил мисс Перегрин, куда это ты направился с пистолетом. Енох видел меня уходящим. А пистолет я ведь не афишировал до выхода из петли. Я почему-то с трудом сдержал улыбку. Я следил за ним, а он, похоже, следил за мной, отличное равновесие. - Мисс Перегрин здесь ничего на самом деле не решает, - жестко произнесла Эмма. Бронвин нахмурилась, но спорить в этот момент не стала. – Так куда ты собрался теперь? - Надо убрать труп твари, а то привлечет много внимания, - нашелся я. Вот это будет лишним, если кто-то пойдет со мной. - Мы пойдем с тобой, - заявила Эмма. Я чуть не застонал. Отстать от меня, пожалуйста. Мне просто надо задобрить Еноха, я не хочу трезвонить об этом на каждом углу, а как я вырежу сердце пустоты, если там будет столько зрителей? Черт. Я собрался весьма грубо послать их. - Я пойду с ним. Я обернулся. Енох. Он набросил капюшон темной куртки поверх головы. Я здорово ругнулся в своей же собственной голове. Почему так сложно просто наладить общение с ним. Что мне теперь делать? Он явно идет за тем, что я так хотел ему предложить в качестве знака примирения. Не вырубать же его по пути, а я ведь не в самом отличном состоянии. Пришлось смириться с тем, что мне не удастся использовать этот вариант. - И что, это мешает нам идти? – Эмма всей своей позой выдавала желание спорить с Енохом. У меня было ощущение, что меня делят, хотя, конечно, на самом деле все было не так. - Нет. Если ты фанатка вскрытия, я не против, - сообщил он, усмехнувшись. Эмма замолчала, покраснев до корней волос. - Ему нужно лежать, а не идти черт знает куда, - решила она зайти с другой стороны. Я повернулся и пошел к двери, минуя Еноха. Что-то я здорово устал от ее назойливого внимания. Не надо мне лежать. Мне нужно решить эту головоломку, эту загадку, имя которой – Енох. Мне нужно добраться до причины его поведения и устранить ее к чертовой матери, потому что он здесь – единственный человек, с кем я по-настоящему хочу поговорить. Я спускался по лестнице. Идеально было прыгать на левой ноге, но мне не пять лет, так что приходилось просто хромать. Как противно было ощущать эти прострелы в ногу по задней поверхности бедра, как будто я глубокий старик с люмбалгией. Чем ближе мы подходили к месту сражения, тем больше я мрачнел. Ну что мне теперь делать, заявить, что я собирался сделать? Глупо. Поэтому я просто шел, погруженный в свои мысли. - Их же там двое, - вдруг с досадой произнес Енох сам себе. Я посмотрел на него. Он встал прямо к выхода из пещеры, словно что-то забыл. Я спросил, что не так, не надеясь на ответ. Но он сказал мне, что забыл вторую банку, ведь сердцами тварей тоже не стоит разбрасываться. Я усмехнулся, возвращаясь на пару шагов назад. Его лицо было весьма удивленным, когда я пихнул сумку в его руки. Его удивление было таким характерно недовольным, как и весь он. Мне понравилось его удивление. Может быть, я не так и ошибся. Едва дойдя до пляжа, я рухнул на относительно чистую от камней поверхность рядом с телом пустоты. Оно очень воняло, но я не собирался пропускать то, что Енох собирался делать. Мне было чертовски интересно. Однако прежде, чем он занялся пустотой, Енох принялся оттаскивать тело твари к самому обрыву, чтобы его никто не заметил. Пришлось подняться и с трудом дойти к нему. Тварь была темнокожим мужчиной с взъерошенными волосами, с неприятно изрытым оспинами лицом. Енох хотел, видимо, использовать мой нечаянный путь к сердцу твари. Когда он заметил дыру, истекшую кровью, он заметно разочаровался, как будто я должен был подумать о том, что тварью заинтересуется Енох. Однако он все равно принялся за его тело. Я прислонился к скале, радуясь тому, что Еноху было все равно, смотрю я или нет. Наверное, это должно было пугать, но я почему-то опять радовался, как ребенок. Он опять натянул перчатки, обтянувшие его руки. Я мог бы вечно наблюдать за всем, что делают его руки. Нож в его руках обладал тонким лезвием. Он довольно быстро вскрыл грудную полость характерным способом, похожим на букву игрек, только с коротким хвостом, не собираясь даже лезть в живот. Меня повеселил вид садовых ножниц, но они отлично справились с ребрами. В моей голове не было ни одного вопроса к самому себе, считаю ли я это правильным или нет, я просто сидел и смотрел на Еноха. Он снова был сосредоточен, в таком единении с самим собой, что я мог только позавидовать этому. Он строго следовал своей цели, не сомневаясь, зачем ему ее достижение. Я заскучал, хотя его руки двигались довольно красиво, вырезая так нужное ему сердце. Крови уже было совсем мало, так что перчатки едва ли были испачканы. Я смотрел на его лицо. Что в нем было такого, что я вдруг посвятил ему столько времени? Загадка его отношения ко мне. Но эта загадка не объясняла странные реверсы некоторых воспоминаний, связанных с ним. Я позволил им вернуться в мое сознание, разрешая себе анализ. Почему я снова и снова думаю о том, как он стрелял, высунувшись из окна? В его теле было какое-то особое изящество. Это же заставило меня смотреть на то, как он спит, запрокинув голову. Его уязвимость, которую видно, но которую мне не достать, не закрыть собой. Его руки на моей руке и моем животе, его уверенность в своих действиях, настолько сильная, настолько равнодушная ко мне, что я хочу испытать это снова. Я хочу знать, где все это кроется в нем, как он мечтает достать сердце твари и пустоты. Я хочу узнать о нем все. Наконец он вытащил не так уж сильно изуродованное сердце. В нем была дыра, но аккуратная, в самом низу. Енох был этим доволен, а я был доволен его удовлетворением. Отличная цепная реакция. Но с пустотой все было не так просто. Во-первых, Енох ее не видел. Его связь с фосфором мертвых тел была для него еде открытием. Поэтому он нехотя попросил меня помочь ему. Я сел по другую сторону от пустоты, показывая все, что ему было нужно. Во-вторых, их кожа тверже человеческой, поэтому пули застревают в их теле неглубоко, если не знать, куда стрелять. Еноху пришлось прилагать силу, чтобы проткнуть ее. И даже когда нож с трудом погрузился в тело пустоты, он не смог сдвинуть его ни на сантиметр. Он был сбит с толку. Вокруг стремительно темнело. Еще полчаса, и даже я не увижу, что мы делаем. - Без Бронвин не получится, - разочарованно произнес он. – Я не думал, что они такие прочные. - При жизни они пробиваются легче, - произнес я, зная на опыте одного почти рукопашного боя. Я тогда получил просто огромное количество травм. – Человек же тоже типа деревенеет. Может, пустоты это делают быстрее или как-то особеннее, - добавил я, но Енох едва ли посмотрел на меня. - Руку дай, - бросил он мне. Я послушно протянул здоровую. Как оказалось, он хотел попробовать приложить две силы, и свою, и мою. Его чертовски ледяная рук легла на мою руку, сжимая и передавая мне всю силу. Я постарался сделать все, что мог, и нож сдвинулся. Расширив достаточное отверстие для того, чтобы втолкнуть ножницы, Енох быстро расправился с ребрами. Мне пришлось управлять его рукой внутри пустоты. Я пересел на его сторону, управляя своей правой рукой его левой. Он понимал меня лучше, чем я ожидал. Я получал какое-то странное, извращенное удовольствие от того, что мы можем общаться. Если бы он только позволил мне это. Его рука пугала меня ледяным холодом, и я вдруг заметил, что его трясет, словно он сильно замерз. Его кожа побледнела больше обычного, а губы потеряли всякий цвет. - Что с тобой? – тихо спросил я. - Ничего, - ожидаемо резко ответил он. Я не поверил, естественно. Вытащить сердце было труднее, в основном из-за странного уплотнения всех структур. Его анатомия отличалась даже на мой взгляд, Енох же был в восторге. Он так удивленно ощупывал его, что на какую-то секунду показался мне простым парнем со странным увлечением. Я подумал, что я идиот. Ну он же не видит сердце пустоты, как бы я его дарил? Просто придурок. Обратный путь прошел в молчании. Черт, я знал, что нам есть, о чем поговорить, я хотел говорить с ним, страшно хотел, но он отталкивал меня каждый раз, когда я пытался. Я злился. Боль и его упертость раздражали меня, пока я наконец не остановился, схватив его за руку. Он был просто неестественно холодным на ощупь. - Просто отвали от меня, Портман, - в который раз услышал я. Я перестал обращать на это внимания. Кожа его щеки была такой же ледяной. - Что за хрень? – спросил я весьма зло, позволяя ему убрать свою руку от его лица. – Тебя как из морозилки достали. - Иногда за свой дар нужно платить, - ответил он горько, после чего вырвался из моих рук. Догонять его я не стал. Если честно, я слишком устал, чтобы пробивать его защиту. Мне нужно было банально полежать. Я не хотел есть, не хотел пить, просто лечь. Я дополз до своей кровати просто чудом, завалившись прямо в одежде. Раны на животе и руке начинали ныть. Я завернулся в одеяло, пытаясь избавиться от лишних мыслей. Но у меня из головы не шел холод Еноха. Что значит платить за дар? Из-за мертвых он мерзнет? Это объясняло его теплый свитер и вечную бледность? Это можно исправить? А ведь я его почти безнаказанно потрогал. Это меня развеселило. Я положил руку под подушку, устраиваясь удобнее. Почему-то я был уверен, что я смогу пробиться. Просто нужно чуть больше времени. Скрипнула дверь. - Эмма, иди к черту, - произнес я, выпутываясь из своей дремы. Но кто-то не уходил. Я раздраженно зарычал и сел, но вместо Эммы увидел Горация. Он стоял возле двери, неловко сплетая и расплетая пальцы. - Я не знаю, должен я это говорить или нет. Один раз я сказал, и это принесло много бед, но сейчас я правда не знаю, - произнес он быстро, смотря в пол. – Твой дед ушел из-за меня. Я сказал ему, что ты должен существовать. Я сказал ему, что видел тебя. Если бы он остался, ты никогда бы не родился. И я не оставил ему выбора. - Он ушел, чтобы однажды родился я? – уточнил я недоверчиво. – И как ты ему это сказал, привет, я видел твоего внука, тебе надо срочно найти женщину для продолжения рода? Горация мои слова задели. Дверь распахнулась сама собой. - Эй, что происходит? – услышал я голос Милларда. На секунду мне показалось, что я услышал ревность в его голосе. - Он должен знать, что Эйб ушел из-за меня, - едва слышно сказал Гораций. Его как-то пошатнуло, и я понял, что это Миллард его обнимает. - Он ушел из-за Джейкоба, а не из-за тебя. Ты не соврал ему, - твердо произнес Миллард. - Слушай, наверное, если бы не ты, меня бы и не было, так что спасибо, - поспешил произнести я, несколько сбитый с толку. Гораций как-то съежился, выглядя очень грустным. - Не за что, Джейкоб, - почти шепотом ответил он, отпихнул от себя Милларда и вышел. Я не знал, остался ли Миллард или ушел. - Чтоб ты знал, Джейкоб, из-за этого все они до сих пор ненавидят Горация, - услышал я из пустоты, а потом понял, что Миллард закрыл за собой дверь. Спать мне сразу расхотелось. Приди ко мне Гораций и скажи, что мне надо озаботиться внуком, так я же просто посмеюсь. Но дед поверил, и вот он я. А ведь он мог остаться здесь и жить в одном дне. Очень трудно было думать об этом. Меня бы не существовало. И тут я вспомнил слова Эммы о том, что дед подружился с Енохом. И тут же моментально в моей памяти всплыли слова Еноха о том, что лучше бы я не рождался. Он ненавидел меня за то, что дед ушел, чтобы дать мне жизнь. Он потерял друга, а друзей у него и не было. Так это, черт возьми, можно исправить. Я сполз с постели. Конечно, дверь Еноха была заперта. Опять хотелось ее вынести, но нет. Пришлось вернуться и сесть на кровать. Я понимал его ненависть, отлично понимал. Ведь без друзей в этой петле, вероятно, очень тяжело, но ведь я могу, я готов заменить ему деда. Мысль о том, что он этого не хочет, мне в голову не приходила. Я ерзал на кровати, не зная, что скажу Еноху, но сказать обязан. Мне не спалось из-за этого воодушевления, из-за этих сил, что дало мне признание Горация. Все не так неисправимо. Я могу вернуть Еноху то, что он потерял, ведь я хочу быть ему другом. Хочу узнать его. Но мне никак не подойти к нему сейчас. Я просидел без дела, в одних лишь мыслях, почти час. Я чуть не пропустил тот момент, когда хлопнула дверь Еноха. Я бросился за ним, боясь его упустить. Он шел на улицу, полностью одетый, а я щеголял футболкой и спортивными штанами, а на улице, как оказалось, начинался дождь. Но мне смертельно нужно было с ним поговорить, и если бы не травма спины, я бы догнал его очень быстро. А так я хромал со скоростью улитки, надеясь его догнать. Я изрядно вымок, замерз и чуть не упал, съехав ногой по грязи, но упорно шел за ним. Он быстрым шагом шел к деревне, но в последний момент повернул направо. В темноте я не сразу понял, что это кладбище. Тут я сбавил обороты, замерев в метрах пятидесяти от него. Он стоял посреди кладбища, засунув руки в карманы. Честно говоря, я начинал думать, что я псих, раз так несусь за ним, можно ведь и утром поговорить. Но к утру моя энергия растает. И я упущу шанс. Я не мог понять, зачем Енох пришел сюда. Он просто стоял, глубоко погрузившись в себя, а я мокнул под дождем, не решаясь подойти. Все пробные фразы в моей голове звучали очень глупо, а потому я медлил. Он сам заметил меня. На какой-то момент он опустился на корточки, прижав ладони к земле, но тут же резко поднялся и развернулся, чтобы уйти. Так он наткнулся на меня. Удивление сменилось раздражением, затем яростью. - Какого черта ты здесь делаешь, Портман? - Я знаю, почему ты злишься на меня. Енох усмехнулся. - В самом деле? - Гораций рассказал мне. - Тогда ты не знаешь ничего, - зло ответил он, и от ярости его глаза начинали зеленеть. – Прекрати ходить за мной. Прекрати, или я убью тебя без всяких сожалений. - Нет, не убьешь, - покачал я головой. Я сделал несколько шагов, а затем и подошел к нему спокойно. – Потому что ты не плохой, Енох. - Откуда тебе знать, какой я, - он смотрел на меня с таким сильным чувством, что это чувство помогало ему сделать то, зачем он пришел сюда. Он был так зол, что поднял их, тела с кладбища, лишь бы избавиться от меня. Земля подо мной дрожала. Честно говоря, я не хотел бы стать свидетелем зомби-апокалипсиса, поэтому я положил руку на его плечо. - Я могу… - Не. Трогай. Меня, - в предельном чувстве ненависти и ярости прошипел он, и земля рядом со мной взорвалась фонтаном. Я не стал смотреть на того, кто вылезал оттуда. Не было времени. Не было больше шанса. - Я не буду, хорошо, - поднял я руки. – Но я могу стать тебе другом. Могу заменить его. - Ты никогда не заменишь его, - невесело ответил он, ткнув пальцем мне в грудь. – Никогда. - Ладно, но это все равно не мешает мне стать тебе другом, - попробовал я последний вариант, и он не сразу ответил. - Ты все равно уйдешь, как и он. - Я не знаю, - честно ответил я, решив, что честность спасет меня и на этот раз. Енох молчал. Чудесный зеленый огонь в его глазах погас, и я сжал его плечи, как тогда, в мотеле, фактически наорав на него: - Тебе не нужны сердца, чтобы приказывать им. - Ты не нужен мне, - ответил он тише. – Я сам знаю, что я могу, а что нет, - он вырвался из моих рук, пытаясь обойти меня. Я попробовал снова остановить его, выбросив руку поперек его живота. - Дай мне шанс, - попросил я еще раз. - А зачем? – Я молчал. Я не знал. – Вот именно. - Если я докажу, что нужен? – решился я. Было холодно, но этого холода я не замечал. – Просто не отталкивай меня. - Делай что хочешь, - почти равнодушно бросил он мне, наконец оставляя меня одного. Делай что хочешь. Легко сказать. Если бы я знал, чего я хочу.