Дни Еноха

Мое пробуждение было неприятным и резким. Секунду назад мне снилось, что я опустил руку в кипящую кастрюлю, и вот я открыл глаза, обнаруживая свою руку разбинтованной. Я увидел, как чьи-то руки быстро обрабатывают мои не такие уж пугающие сегодня раны, после чего перевел наконец взгляд на Еноха. Он выглядел весьма раздосадованным моим пробуждением. - Ты правда думал, что я от этого жуткого жжения не проснусь? – полюбопытствовал я, со сна забыв о том, что он запрещает мне с собой общаться. - Я надеялся, - кратко пояснил он, не отводя взгляд от своих рук. Я лег на спину, задумчиво рассматривая потолок. Я еще не до конца проснулся, а потому не совсем соображал, что мне делать. Я не успел как следует проанализировать вчерашний разговор, да и попытки мои были безуспешны, ведь я настолько был уверен в правильности своей догадки, что просто не подумал о том, что Енох имеет право на любую другую причину. Несмотря на весь кажущийся мне прогресс, я оказался вдруг в самом начале этого инстинктивного пути по преодолению защиты Еноха. Этим утром этот регресс здорово огорчил меня. - Почему с тобой так сложно? – спросил я устало. Енох не ответил, хотя и посмотрел на меня впервые за все время нахождения здесь. Я встретил его взгляд с прямым вопросом, но он ушел от него извечным молчанием. Ладно. Проснусь и продолжу. Сейчас я просто смотрел, как он бинтует мою руку. Мне показалось, что его руки в этот раз касаются меня больше, чем нужно, но это могло быть просто плодом моей фантазии. Он завязал новую повязку, после чего махнул рукой, заставляя меня открыть одеяло. Я послушно отогнул край, смотря на стену. Во мне снова родилось это необъяснимое беспокойство, вызванное его руками на моем животе. Я пытался держаться, но не смог и перевел взгляд. Он казался каким-то измученным, словно не спал эту ночь. А ведь сейчас почти шесть утра, а вернулись мы в районе двух часов ночи. Сколько спал я и чувствовал себя почти нормально, и сколько спал он, если его лицо так изменилось? На этот раз его руки хотя бы не были ледяными. Дыра в моем боку затягивалась быстрее, чем я рассчитывал, и я поначалу расстроился, что он не станет завязывать меня на этот раз этим волнующим полуобъятием, но Енох решил иначе. Обработка заняла секунды, после чего его руки прижали бинт к моему животу. Я тут же приподнялся, стараясь смотреть куда-нибудь еще, только не на его лицо, вдруг приблизившееся ко мне. К тому моменту, как его руки оказались на мгновение позади моей спины, случилось сразу две вещи. Во-первых, я понял, что хотел обнять его, а во-вторых дверь моей комнаты распахнулась, впуская невидимый ураган. В считанные мгновения Миллард долетел до кровати, случайно или намеренно толкая Еноха прямо на меня. Я ойкнул, раздавленный всем его весом, мои руки рефлекторно легли на его спину в запоздалой попытке поймать. Я удивленно склонил голову, задевая носом и щекой его волосы, тут же улавливая так приятный мне запах осеннего дождя. Это длилось, возможно, секунд пятнадцать, прежде чем Енох раздраженно поднялся на руках. Я забыл разжать руки. - Отпусти меня, - потребовал он в ярости, и я спохватился, что разглядываю новое его положение относительно меня. Пришлось расцепить руки, хотя было что-то удивительное в этом ракурсе его лица. Он ничего не сказал Милларду, выходя и громко хлопая за собой дверью. - Чего это с ним? – полюбопытствовал Миллард. – Ай, ладно, я пришел спросить, поедешь ли ты сегодня в город и можно ли мне с тобой. - Я не.,. – Я сел на кровати, потерев лицо ладонями. Я еще не осознал то, что случилось, а меня уже о чем-то спрашивали. Я сосредоточился. Меня дурманил еще не до конца исчезнувший запах Еноха. - Ты обещал, - напомнил мне Миллард, и я словно очнулся. - Только если мисс Перегрин отпустит, - отмахнулся я, сползая с кровати. Я дошел до ванной, чувствуя себя каким-то простуженным, слабым и разбитым. Я умывался, когда в дверях ванной возникла Эмма. - Я не хочу никого брать с собой, - раздраженно сказал я. Мысленно добавил, что особенно ее. Она здорово надоела мне своей неуемной навязчивостью. Я меньше всего на свете хотел объяснять ей, почему она меня не интересовала меня. - Есть вещи, которые мисс Перегрин велела мне купить для малышей, - она показала мне список. – Послушай, я ведь не дура, я понимаю, что не нравлюсь тебе. Но можно мне хотя бы с тобой общаться? Я хотел ответить отказом, затем вдруг посмотрел на нее удивленно. А ведь я поступал с ней так же, как и Енох со мной. Он мог просто не хотеть со мной общаться, безо всякой причины, так же, как и я с Эммой. Но корень моих с ней проблем заключался только в нежелании ее намеков, а не в общем смысле. - Наверное, - решил наконец я, после чего прошел мимо нее, чтобы одеться. Я не чувствовал времени в этом доме, ровно как и то, что оно зациклено. Поглощая за завтраком вкусные блинчики и запивая их отличным кофе, я никак не мог пристроиться ни к одному разговору, который шел за столом. Краем уха я слушал каждого, но никто не пришелся мне по душе в те минуты. Пришлось уходить в себя, как бы мне этого не хотелось. Я отвлекся лишь тогда, когда было объявлено, что со мной идет только Эмма. Я пожал плечами, мне было все равно. Я обещал Милларду монокль, и посмотрел на его место за столом. Там сидел один лишь костюм. Рядом с ним уныло ковырялся в тарелке Гораций, выглядевший больным. Они единственные ни о чем не разговаривали, только изредка Миллард что-то пытался ему сказать, только Гораций не слышал. Этим же утром Миллард отдал мне записку с полным названием этого монокля, и я сомневался, что в моем времени делают нечто подобное. Тогда я вдруг осознал, что вещи, появившиеся в доме изначально, до петли, ломаться не могут, а, значит, этот монокль кто-то принес. Я не был уверен, начиная считать деда пупом земли, но он был единственным, кто пришел в уже существующую петлю. Возможно ли, что он помог Горацию справиться с его даром? Я закончил есть, поднимаясь из-за стола. Все разговоры разом стихли, и я ошибочно подумал, что это из-за меня. Однако я додумался посмотреть туда, куда смотрели остальные. Это был Енох, появившийся в дверях столовой, хотя обычно никогда здесь не появлялся. Он сообщил мисс Перегрин, что голубь принес ей письмо, и она вышла вслед за ним, моментально помрачнев. Увидев реакцию детей на появление Еноха, я приобрел новую тему для размышлений. Мы вышли с Эммой спустя десять минут. Она пыталась заговорить со мной, но мне никак не удавалось вылезти из своих мыслей, занятых Енохом и его положением в доме странных детей. Я многого не знал, но мне казалось, что он этого не заслужил. Я получал информацию о нем весьма избирательную, но здесь играла большую роль моя собственная субъективная оценка. Я шагал в настоящее, говоря себе, что я хочу с ним дружить. Но что за детское слово, дружить? Поэтому я так реагирую на его руки на моем теле? Даже этим утром, во второй раз, я не смог спокойно вынести его приближение ко мне. - Есть объяснение тому, что думаешь о человеке, даже если не хочешь этого делать? – спросил я Эмму. Она посмотрела на меня с грустью, и я пожалел, что вообще об этом заикнулся. - Влюбленность, может быть, - ответила наконец она, отворачиваясь от меня. Я пожалел еще раз, на всякий случай. Но нет, слава богу, я не был влюблен в Еноха. Он был мне интересен – да, хорошо, я признаю это. Он вызывал во мне какой-то непонятный отклик, находясь рядом, и я этого желал – и отклика, и быть рядом, но влюбленность – это что-то такое эфемерное и бесполезное, девчачье, что я отбросил эту идею в сторону сразу же. Нет, это не влюбленность. По какой-то другой причине я думаю о нем, переживая заново некоторые воспоминания. - Это Енох, да? – слова Эммы вырвали меня из глубокой задумчивости. Я нахмурился, обнаруживая, что пропустил момент погрузки на паром. Я мог бы соврать, но смысла не было. Я этого не стеснялся, но и высказывать не горел желанием. - Заметно? – уточнил я, испытывая некоторое неудобство правды, которую я как-то не собрался себе сообщить. - Нет, назовем это чутьем, - вопреки моим ожиданиям, Эмма не возненавидела меня до конца жизни. Я хотел дать понять, что не желаю обсуждать это, но она вдруг сказала крайне очевидную мысль, чем вывела меня из равновесия: - Тебе нужно с ним поговорить. - Если бы это было так легко, ты бы об этом не узнала, - проворчал я, подставляя лицо прохладному бризу этого пролива. Все было не так, называлось иначе, Эмма думала неправильно. Она решила, что обидела меня. - Джейкоб, я хочу помочь, - произнесла она тихо, так что я почти не услышал ее голоса под шумом дизельного двигателя парома. – Чем смогу, только попроси. - Эмма, я ничем не смогу тебя… - Дело не во мне. Дело в Эйбе. После его ухода никто из нас так и не оправился, и наше саморазрушение ведет к печальным последствиям. У тебя получается менять нас, даже если ты не знаешь ничего о нашем прошлом, посмотри на Бронвин – она больше не пытается говорить с Виктором. А ведь изначально это казалось благом, но теперь… Теперь ты нужен нам всем, и если я смогу помочь тебе остаться, может быть, в нашем доме что-нибудь измениться к лучшему. - Я ничего такого не могу, - поспешно открестился я, не собираясь принимать роль всеобщего спасителя. - Тебе так кажется, - улыбнулась Эмма. – Нам нужен центр, который сможет нас объединить. У тебя получится. Я думаю, это можно предсказать и без снов Горация. - Эмма, я тебе гарантирую, что я не потяну, - я снова начинал раздражаться ее оптимистичностью. - Если ты поможешь Еноху, все произойдет само собой, - вполне уверенно произнесла она, а затем почему-то смутилась. – Не хочу знать, как, но я в любом случае готова тебе помочь. - Если бы я знал, в чем именно мне нужна помощь, - пожал плечами я. - Тебе нужно просто найти к нему ключ, а он есть у каждого. Наверное, раньше, до Эйба, их было больше, так что нужно просто понять, что ему нравится… - Медицина. Ему нравится устройство организма, - ответил я, и Эмма наградила меня удивленным взглядом. - Да? – удивилась она так, словно впервые об этом слышала. - А ты думаешь, так просто зашить и завязать человека? – спросил я с интересом. - Не знаю, я никогда не думала об этом. Оставшуюся часть пути мы провели в полном молчании. Я не горел желанием становиться местным психотерапевтом, а Эмма… черт знает, о чем она думала. Зачем мне ее помощь? Енох. Почему я отвлекаюсь от своих мыслей, и в моей голове возникает он, со всей его невероятной устаревшей красотой, с его изяществом человека, давно примирившегося с собственным телом, с его уверенностью в своих действиях, этим ядреным коктейлем опасности и хрупкости, который он представляет. Я закрываю глаза и вижу какие-то детали его внешности, которые делают его чрезвычайно привлекательным, но которые не увидеть с первого взгляда. Я закрываю глаза и вижу, как дрожат его по-детски пушистые ресницы, когда он отводит взгляд. Я вижу его узкие ладони, которыми он так целенаправленно осматривал меня. Его глаза, в которых я ничего не могу разобрать. Я изучил его внешность, но я не понимаю, что спрятано за ней. Если бы не Миллард и его утренняя шалость, я еще долго не понимал бы, что я не против его присутствия в своем личном пространстве. Мои руки до сих пор испытывают фантомное ощущение его тела, которое я так хотел удержать. Весь он то ледяной, то чрезвычайно горячий, полный то ненависти, то боли, сотканный из бесконечного числа секретов и собственного отрицательного образа, построенного с таким трудом. Он дьявольски талантлив, потрясающе замкнут и при этом так ломается от простой благодарности в его пользу. Я хочу починить его. Я хочу помочь ему вернуть ту часть себя, которую он доверил Эйбу, и которую он так легко разбил. Может, не так и легко, откуда мне знать? Да, Енох не верит, что я смогу это сделать, но он ни во что не верит. Он уничтожен не только потерей друга, но и своим положением вечно семнадцатилетнего смертника. Улыбался ли я на его месте? Нет. Стремился бы к общению? Нет. Я бы просто ненавидел все и вся, особенно того, из-за кого моя жизнь бы разрушилась. Я бы понял ненависть к самому себе. Я объяснял мастеру в городе, что мне нужен именно такой монокль и никакой другой. Он не соглашался на починку такого антиквариата и предлагал новые, ничем не хуже. Наконец мы сошлись на том, что я оставляю старый на ремонт и беру новый на пробу, и если он меня не устроит, то я возвращаю его и забираю свой. Меня это устроило, ведь мужчина спорил не ради выгоды, а исключительно из желания мне помочь. Пришлось соврать, что это очень важная вещь для моего деда, иначе он бы не понял застрявшего в теле шестнадцатилетнего мальчика предсказателя из моих слов. Мастер собирался вовлечь меня в увлекательный для него разговор, но меня спасла Эмма, влетевшая в лавку с видом полной восторженной дурочки. Я ощутил себя спасенным от дущещипательной беседы. - Я тут кое-что нашла, - произнесла Эмма, подталкивая меня в спину в нужном ей направлении. – Пойдем, пойдем, увидишь. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Она вручила мне целую кучу пакетов, огромных, неудобных, хотя и не тяжелых. Я шагал за ней, думая о том, как меня угораздило уехать в другую страну, добровольно застрять в прошлом и абсолютно некстати вдруг начать думать о парне, которого нельзя охарактеризовать одним словом. Нет, почему, можно, О Енохе. В его имени есть все, все, что только заставляет меня смотреть на него тупо, как баран на новые ворота, все, из-за чего я не могу перестать гадать причины его поведения. Одного имени достаточно, чтобы описать, в какой тяжелой ситуации я нахожусь. Эмма втолкнула меня в книжный магазин. Характерный запах книжной пыли тут же забил мне нос, так что запаха свежей типографской краски я уже не почувствовал – должно быть, такая лавка существовала здесь последние лет сто, не меньше. Я абсолютно не понимал, что Эмма так жаждала показать мне, пока она буквально не ткнула носом в один из углов, и тут я удосужился прочитать корешки книг. Многие слова явно латинского происхождения я уже видел в комнате Еноха, но эти книги выглядели намного новее, толще и…. И это было то, что нужно. Я перевел взгляд на Эмму, не в силах выразить, какая она умница. Она сияла от гордости, видимо, не очень понимая, что способствовала моему с Енохом сближению. Да. Это должно было стать наглой взяткой, но иного выхода у меня не было. Или на таран, или никак. - Вам помочь? – девушка в роговых очках как угадала мои мысли. - У меня будет очень странный вопрос, - начал я издалека, сгрузив все пакеты обратно Эмме. Та возмущенно фыркнула, но промолчала. Я собирался с мыслями, явно заинтриговав продавщицу. – Мне нужны такие книги, чтобы человеку времен Второй Мировой объяснить, как далеко зашла медицина, и чем зануднее и толще будет книга, тем лучше, - выдал я. Девушка задумалась. Очевидно, в топ самых странных вопросов я не попал. - Одной такой, конечно, нет, но если по разделам – можно посмотреть, - наконец произнесла она, и вскоре мне был предоставлен выбор из пяти очень внушительных книг, каждая из которых стоила немереных денег. Я решил не выбирать. По вытянувшемуся лицу продавца я понял, что премию ей обеспечил, но меня заботила не сумма и не вес этих знаний, который мне тащить на себе, но реакция Еноха. А что, если я не угадал? Да и как это выглядит со стороны, как подкуп? Я был очень не уверен в своем наглом подкупе. Я уже готовился расплачиваться, когда Эмма принесла мне маленькую доску для маркеров. Она восхищенно объясняла мне, как эта штука работает, как будто я вместе с ней в первый раз в жизни вижу такую доску. Когда я наконец смог перебить ее и спросить, зачем такая, Эмма шокировала меня второй раз: - Если ты что-то не можешь сказать словами, всегда можно написать или нарисовать, - ответила она. – Вообще-то у меня есть план. Я даже захотел ее обнять. Хорошо, что это желание довольно быстро прошло, и осталась просто благодарность за то, что она не устраивает мне сцены, как бывает, когда девушки придумают себе отношения, которых нет. Она могла бы спроецировать деда на меня или просто воспринять меня как цель, и она попыталась, однако все поняла с первого раза и теперь помогала мне, несмотря на все отрицательные от меня эмоции. По пути обратно, переждав время до парома, Эмма рассказала мне, в чем состоит ее план. Он был достаточно прост, но я не горел желанием быть застигнутым за таким занятием. Ладно, может быть, я слегка стеснялся такого настойчивого желания с ним общаться. Однако Эмма заверила меня, что комната для Еноха не просто крепость, но еще и абсолютно недостижимая крепость, окно которой выходит на нелицеприятный задний двор. Про свой наблюдательный пост на дереве я благоразумно промолчал. Эмма думала как-то абсолютно иначе, черт знает что себе вообразив, и хотя я был не согласен со смыслом, который она вкладывала в мои действия, сам принцип был отличным шансом. Я посмотрел на пакет, в котором пряталась доска. Если нельзя поговорить, можно показать. Было сомнение, было нежелание унижаться, было неудобство, которое родилось из-за чересчур горячего желания Эммы мне помочь, но в целом шансы на успех заставляли меня потерпеть. От всего этого я заразился сомнением. Я настолько хочу общаться с ним, несмотря ни на что? Мои руки свело призрачным ощущением его тела. Как же невероятно сильно я хочу его обнять, это какое-то беспричинное желание, что-то вроде вызова, аналогичного решению добраться до мягкого пузика ежика. Если я смогу обнять его, я победил. Что-то до сих пор я подобных желаний не испытывал. - Ты в самом деле охотился на пустот? – спросила Эмма с восхищением, когда мы пробирались обратно в прошлое. Я посмотрел на нее с сомнением, не понимая, откуда она могла узнать, ведь я своего обещания не нарушал. – Это Миллард, он вечно оправдывается тем, что проходил мимо, - улыбнулась она, правильно поняв мой взгляд. – У него совсем язык за зубами не держится. - А он отлично ладит с Горацием, да? – спросил я с аккуратным намеком, который она, слава богу, не поняла. Ее сознание, как и сознание других детей, не было извращено моим свободным настоящим. Но как-то люди находили себе пару своего пола и много лет назад, просто весьма тихо. Мне показалось, что у Милларда есть все задатки для этого. - Все мы либо одиночки, либо держимся парами, кому какой возраст ближе. Мне, как видишь, никого не досталось, потому что Бронвин обычно тянется к маленьким девочкам, а Фиона… Ну, она отлично ладит с Хью, - пояснила Эмма. – Они одного возраста, так что это совсем не удивительно. - Зачем разбиваться на пары? – задал я риторический вопрос, на который, конечно, ответа не получил. – Разве мисс Перегрин не понимает, насколько вам неудобно жить в таком составе? - До ухода Эйба мы были почти счастливы. Всем хватало общения, всем хватало занятий, а теперь мы забыли, как нам удавалось держаться вместе раньше, - подумав, ответила мне Эмма. – Когда думаешь подарить ему это? – она кивнула на тяжеленный пакет с книгами, который я тащил и в глубине души матерился. - Не знаю, не сейчас, - от жары третьего сентября, от тяжести книг и голода я чувствовал себя измотанным, о чем и сообщил Эмме. Она сказала, что в этом виновата сама петля, и вход и выход из нее всегда плохо действуют на любого человека, не только на меня. Я хотел спросить ее о том, неужели имбрины не предусмотрели итог этого заключения, неужели никто и никогда не придумал, как обойти законы старения много лет спустя, но на подступах к дому нас ожидала засада. Дети радовались нашему возвращению так, словно они соответствовали своему возрасту. - Он не такой, - напряженно заявил мне Миллард, когда я отдал ему коробку. Я объяснил ему смысл сделки с мастером, и он слегка расслабился. – Тогда ладно, теперь можно и пообедать. Водоворот быта, в котором даже для меня нашлись обязанности, моментально утянул меня, не дав подумать о том, что мне предстояло сделать. Я вышел за водой к колодцу, нагруженный двумя жестяными ведрами, когда заметил, как Енох выходит через заднюю дверь дома. Я действовал быстрее, чем думал, впрочем, как и во всем, что касалось Еноха. Оставив ведра на кухне, я едва успел сказать Эмме, что должен кое-что сделать перед обедом, после чего убежал, не дождавшись ее логичных вопросов. Думаю, что я испытывал нечто вроде магнитного притяжения, рожденного плюсом моего желания общаться с Енохом и минусом его отказа мне. А магнит обычно не спрашивает философски, зачем и куда его тянет. Его просто тянет. И поэтому я бежал по тропинке, ведущей от задней двери, вслед за Енохом, сумбурно пытаясь представить, что я могу еще узнать о нем. В час дня в этот бесконечный день наступала просто невыносимая жара, а потому от своего бега я взмок еще сильнее, вынужденный отдирать свою же футболку от живота, чтобы хоть немного остудить кожу. Было не просто жарко, было мучительно и безветрено жарко, и я задыхался от нагретой сырости близкой морской воды. Я выбежал на какой-то пустой участок на скале, в результате чего одновременно обнаружил Еноха на самом краю и тут же сдал назад, к спасительным деревьям. Я не хотел его раздражать перед своей решающей попыткой добиться разрешения на общение с ним. Я прищурился, хотя бликующее от воды солнце здорово меня слепило. Поначалу я думал, что это одна из его многочисленных прогулок, вызванная невозможностью сидеть в четырех стенах, где ему не рады. Но затем он стянул с себя свитер, затем расстегнул рубашку. Он стоял ко мне спиной, лицом к морю, и я жалел, что с трудом разбираю его движения. Подсматривать за тем, как он раздевается, было странно и нервно, как будто я боялся, что кто-то обнаружит меня за этим и не так поймет, но как не так, если я просто хотел узнать, куда он пошел? Не так, потому что внутри мне нравилось смотреть на это, и жалел я не потому, что плохо видел, а потому, что не мог посмотреть на него с другого ракурса. Он нравился мне своим телом, и я достаточно вырос, чтобы признаться себе в этом. Мне нравится его внешность, и поэтому я снова и снова вспоминаю каждую мелочь в его лице и его теле, потому что испытываю что-то между восхищением и сомнением. Я сомневался, потому что мог встречать тысячи похожих людей, с отдельными его чертами, мог встречать парней, отдаленно похожих на него, но я точно никогда не встречал его, Еноха. Могли быть просто тысячи людей, которые могли бы похвастать темными глазами, черными вьющимися волосами, может быть, такими же ресницами, но они не были Енохом. Его внешность нравилась мне, как нравится обложка удивительной книги, до открытия которой остается несколько мучительных минут и старомодный замочек на ней, который я попытаюсь взломать. Я знал, что дело не только в сочетании миллиардов клеток, которые составляют тела, а в том, что оно скрывало, но пока я был готов признать лишь то, что мне нравится смотреть на него. В том, чтобы быть взрослым, есть свои плюсы, и собственные желания больше не кажутся такими уж пугающими, когда ты знал, что нормально, а что нет. Я настолько перестал интересоваться этой сферой жизни, что слегка стормозил, поняв свою симпатию к Еноху только сейчас, но никогда и никого я не хотел так сильно обнять, как его. Просто обнять, как будто объятие было чем-то, имеющим сакральный смысл. Мой взгляд жадно и целеустремленно притянулся к его спине. Я не успел как следует разглядеть его, как он вдруг побежал вперед и прыгнул, причинив мне что-то похожее на миниатюрный приступ. Я бросился за ним, не представляя, как можно прыгнуть с такой высоты, зная, что там могут быть камни, и я не подумал даже о том, что все это за семьдесят с лишним лет можно было изучить все. Я остановился возле оставленной им одежды и посмотрел вниз с легкой тошнотой, вспоминая слова Эммы о его попытках покончить с собой. Я увидел, как он вынырнул, убирая волосы с лица. Я поспешно бросился назад, чтобы он не увидел меня наверху. Я придурок, что я себе придумал? Эмма же сказала, что умереть он здесь не может, но умная мысль пришла, как обычно, намного позже. Хорошо, что он этого не видел. Теперь я не знал, как он отреагировал бы на подобное. Злился? Проигнорировал? Но уже точно не язвил бы, как при встрече. После эпизода с Рики он меня попросту избегал. Мне нужно было уходить, в противном случае бог знает, что моя фантазия еще учудит. Я прибыл к самому концу обеда, отмахнувшись от всех вопросов. Я почему-то чувствовал себя полным идиотом, хотя я не совершил технически ничего глупого. Но я испугался, а ведь страх за кого-то мне незнаком, и из-за его появления я и чувствую себя дураком. Я боюсь за него – это ли не странно, учитывая, что мне доступна лишь обложка его книги? Не совершаю ли я ошибки, приняв интерес тела за интерес души? Я не привязывался н к кому и не искал ничьего общения, может быть, это мой способ сублимировать сексуальные потребности? Но в таком случае я импотент, раз больше эти потребности нигде не были замечены. Мое хочу в отношении него странно умеренное, необычное, внешне полностью лишенное смысла. Мне нужно или победить его защиту, или просто смириться и уйти, потому что ничто больше меня здесь не держит. Поэтому я поборол свое первоначальное волнение. Я поднялся наверх, в свою комнату, за доской, обдумывая все варианты. В самом худшем он проигнорирует меня, в лучшем – все же пустит. Нечто среднее включало в себя несколько попыток завоевать его внимание. Я взял доску, чтобы спуститься к тому месту, о котором говорила мне Эмма. Я даже не знал, вернулся ли он со своего купания и не собирался ли, как обычно, обедать отдельно от всех, Я стоял на маленьком участке посреди деревьев и кустов, уставившись в стену. Странное состояние владело мной, как будто я совершаю выбор, который еще даст о себе знать отдаленными последствиями. Как и всякий нормальный человек, я не боялся провала как такового, я боялся невозможности повторения, невозврата цели, которой так и не достиг. А все ли я сделал, буду спрашивать я себя. Но, черт возьми, он просто человек, не экзамены в институт, не болезнь родителей, не первый рабочий день, не кредит на квартиру – стрессы, которые всегда ставят в отупение. Я не сломаю себе жизнь, если уйду отсюда ни с чем, но откуда же тогда это гнетущее ощущение конечности моего выбора? Хватит. Я же не трус. Я поднял взгляд. Мне повезло. Он был там и даже более того, стоял прямо возле окна, так что я видел его по плечи. Хороший ли это знак? У меня не было времени думать, и я подкинул камень так, чтобы он ударил в деревянную раму рядом со стеклом. Я видел, как он поднял голову. Еще камень. Больше нет времени на лишние мысли. Доску я поднял над головой сразу же, как его взгляд упал на меня. «Енох, впусти меня». Как и ожидалось, он просто от меня отвернулся. Чертов ежик. Ладно, я был к этому готов. Еще два камня в полете. «Почему?». Он опять опустил взгляд. Не успел я припомнить следующую фразу, как увидел листок с характерной надписью: «Проваливай ко всем чертям». И жирно так, от души. Именно так, как мне и надо. В общем-то, я и забыл, что всеми любимое послание он даже не слышал. Именно этого я от него и ждал. «Слабо сказать в лицо?». И он в ярости посмотрел на меня, коротко дернув головой в сторону. Я принял это как приглашение и помчался наверх, как безумный, даже забыв о том, ради чего я вытаскивал его на личное общение. Вспомнил я лишь благодаря оставленному возле своей двери пакету, о который, конечно, споткнулся. Все произошло настолько быстро, что я даже не успел ничего понять сам, не то, что Енох. Едва он открыл дверь, как я впихнул ему тяжелый пакет, отодвигая его этим в сторону и проскользая в его крепость. Вот она, его комната, но в ней мало что говорило о самом Енохе. Он все еще стоял с пакетом в руках, не зная, то ли сперва выгнать меня, то ли все же разобраться с пакетом. Наконец он пошевелился и пошел к столу, поставив на него пакет. Я наблюдал за ним жадно, невероятно внимательно, от каждого его движения проигрывая в голове миллион вариантов развития событий. Любопытство в нем все же победило неприязнь ко мне, и он вытащил первую книгу. Я даже сделал несколько шагов, чтобы видеть его лицо. Стремительная смена недоверия на слабое изумление и скрытое восхищение стало понятно мне не только по чертам его лица, но по нежному прикосновению его пальцев к обложке первой книги. Он забыл о моем присутствии сразу же, как понял, что книга не одна. Он раскладывал их на столе, держа в руках каждую не меньше минуты, и я перестал для него существовать ровно до того момента, пока случайно не задел какую-то куклу на его столе. Она упала с таким грохотом, как будто была фарфоровой, но не разбилась. Он обернулся, находя меня взглядом. - Мне это не нужно, - произнес он вдруг с усилием, я еще никогда не видел, чтобы кто-то так плохо врал. - И мне тоже. Выкинем? – предложил я. Он посмотрел на меня в подобии ужаса, но затем отвернулся. Я мог лишь представить себе, сколько всяких лишних мыслей мешают ему принять мой подарок. - Ты ничего не должен мне взамен, - поспешил объяснить я. – Я и Горацию монокль купил, - добавил зачем-то я, потому что он не отреагировал на первую фразу. Я вздохнул. Ну почему так тяжело, зачем так сложно? Ведь есть он и есть я, и я хочу общаться с ним, что мешает ему? Как жаль, что простой вопрос не сработает. - У любого подарка есть цель, - довольно мрачно произнес Енох, после чего сложил книги одна на другую. – Я не хочу быть обязан ей следовать. - Да ничего мне от тебя не нужно, - вскипел наконец я. Я оказался возле него просто с космический скоростью, после чего забрал пакет, лишив его возможности убрать книги. – Просто позволь мне бывать здесь иногда. Скажем, это было извинение за… Да я даже не знаю, что тебе сделал, но извини. Правда. Не хочешь говорить, не можешь – ничего страшного, черт с ним, просто оставим это, идет? – Я протянул ему руку. - Тебе не за что извиняться, - отрезал он и руку мою проигнорировал. Я чуть не застонал, но вовремя прервал эти звуки отчаяния. - Тогда какого хрена ты строишь из себя жертву? – наконец взорвался я. – Чего, блин, жертву? Тебя даже никто не трогает, никто с тобой не общается, потому что ты всех разогнал сам. И если твое оправдание будет нечто вроде «недостаточно стараются», я честно тебе врежу. Он ошалело смотрел на меня, выслушав весь мой монолог. - Я не строю из себя жертву, - почти обиженно ответил он, переведя взгляд на книги. - Значит ничего в тебе не сломается, если ты их примешь и сделаешь вид, что рад. – резюмировал я. Вопреки всякой логике он едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся и быстро отвернулся, чтобы я этого не видел. Я перевел дух, ощущая себя словно победитель марафона. - Ну и не так сложно вести себя нормально, да? – наигранно весело заявил я, но Енох ответил мне злым взглядом, и я поспешно закрыл рот, на всякий случай прикрыв ладонью. Слава богу, это реально. А ведь я не сказал ему ничего, кроме правды. Такое ощущение, что у всех в этом доме проблемы именно с ней. Но если я не виноват ни в чем перед ним, то что не так, черт возьми? - Я могу остаться? – рискнул спросить я, и Енох пожал плечами. Он целиком и полностью перевел свое внимание на книги, даже, кажется, не слышал толком, о чем я его спросил. Он выбирал, выбирал не только глазами, но и руками, и я был зачарован тем, с каким восхищением они касались обложек. Он выбрал одну, после чего придвинул стул и освободил стол, чтобы тут же начать читать. Я мялся посреди комнаты, не зная, что мне делать. Я так рвался сюда, и вот, я здесь, но что я хочу увидеть? Я оглянулся. До чего же безликой была комната, даже с учетом банок с сердцами и поломанных кукол, она была просто нежилой. Я прошелся вдоль книжной полки, отыскав «Истории странных», после чего решил, что я могу почитать в кресле напротив кровати. Кресло было большим, мягким, и я тут же свернулся в нем с ногами. Мне было видно, как Енох внимательно читает, лишь изредка переворачивая страницу. В его руках уже был карандаш и тетрадь, и иногда он с уютным поскрипыванием что-то записывал. Мне не верилось, что у меря получилось. Но кто же виноват, если не я? Я открыл книгу, доставая из кармана свои новые очки. Ни одной мысли я не поймал о том, что в этой комнате их стесняюсь. Но строчки уползали, и я думал о той слабой улыбке, которую вызвал в Енохе. Понимал ли он, что вел себя со мной как полный придурок? Если нет, то я обязательно ему об этом расскажу. Я прислонился головой к спинке кресла, наблюдая за ним лишь краешком глаза, не пялясь в упор. Я серьезно заставил его улыбаться. Черт возьми, по ощущениям это как было выиграть в лотерею. Значит он умеет улыбаться. Значит я могу заставить его это делать. Я дремал. В моей дреме было лишь изображение его задумчивого лица, сосредоточенного целиком и полностью на книге, и я думал, что было бы неплохо получить от него такой же взгляд на месте книги. Медленно я сползал в сон, ловя себя на странных мыслях. Мне казалось, что если есть что-то, что заставит его улыбаться, я готов это покупать и покупать. Думал ли я, почему мне так важна его улыбка? Нет, я засыпал, и в эфемерной дреме близкого сна я просто позволил ему захватить свое сознание, всем воспоминаниям о нем. Мне казалось, что я просто закрыл глаза, а через секунду уже открыл. Но нет, за окном было темно, ровно как и в комнате, и я со сна испытывал неприятный холодок расслабленного тела. Я вспомнил, где я уснул, и тут же встрепенулся, садясь в кресле ровно, чтобы быстро потянуться и понять обстановку. Сначала мне показалось, что Еноха в комнате нет. Но затем я обнаружил его, темную фигуру за столом. Присмотревшись, я понял, что он уснул, положив руку под голову. Ведомый одним лишь необъяснимым притяжением и никак не волей разума, я медленно подошел к нему, удостоверившись, что он действительно спит. Он дышал совсем тихо, и из-за толстого свитера с трудом можно было различить движения его грудной клетки, но он спал, и все мое минутное волнение улеглось. Во сне мы становимся теми, кем были созданы, и вместо обозленного, жестокого парня я видел удивительное, уникальное сочетание противоестественно молодого тела и его инстинктов со зрелым взглядом на мир, отчего он казался не ребенком, но в то же время абсолютно беззащитным. Глядя на то, как он спит, спокойно, расслабленно и слегка испуганно, я остро понял, что хочу защищать его. Неважно от чего, даже если нет опасности, я хочу оберегать его редкий сон. Я знал, что он мало спал, да и нетрудно догадаться было по его синякам под глазами, да только его сон был не просто задачей для проснувшегося во мне брата милосердия, его сон был откровением, тем самым брюшком его внутреннего ежика, до которого я так мечтал добраться. В ту секунду его сон принадлежал только мне, и я не мог допустить ни единой мысли, что кто-то мог видеть его таким. Я влюблен в него. Влюблен без вопросов, без сомнений, без уверенности в том, что он за человек, влюблен не вчера, ни при первой встрече, я привязан к нему одной старой фотографией, перевернувшей меня наизнанку, давшей мне силы стать кем-то другим. Я не признал его и влюбился второй раз, так, как прописано непостижимыми законами недоступной науке логики существа, так, как не требует никаких знаний о человеке, в его тайну, одну большую, мрачную и причинявшую ему боль тайну, которая стала благодатной почвой моей побочной страсти к борьбе. Он родил во мне нового Джейкоба, не зная об этом, и он поддерживал его существование борьбой с самим собой. Он зацепил меня чем-то, о чем я даже не мог знать, чем-то, что заглянуло в будущее и увидело, что борьба с ним даст мне возможность быть собой. Почему люди влюбляются, встретив тысячи людей и красивее, и страшнее, но выбирают кого-то одного, словно пресловутым выстрелом маленького пупса с крыльями? Есть ли в этом какой-то мистический смысл, который с одинаковым успехом и строит, и рушит жизни? Я сделал к нему еще шаг. Он спал так крепко, словно до этого мучился бессонницей месяцами. Ничего, кроме слабого дыхания, не выдавало жизни в нем. Во что я влюбился, в его сочетание белой кожи и темных глаз? Нет. В притягательные кудри, иногда с некоторыми свободными бунтующими прядями на его лице или шее? Нет. Я словно влюбился вопреки себе, настолько не зная о характерном проявлении этого чувства, что понял его природу не сразу. Я попросту не испытывал ничего похожего, да и на слащавое представление Эммы о влюбленности это тоже не походило. Я хотел быть рядом – вопреки. Хотел его улыбку – вопреки. Хотел узнать, вопреки чему, черт возьми, он все же разрешил мне остаться. Енох – это мой вызов самому себе, что-то, что я вдруг должен ценить, хотя от рождения обделен этим талантом. Енох – это причина, по которой я все еще здесь. Я аккуратно положил руку на его плечо. Он даже не пошевелился. Мне было чертовски сложно сделать это, но я все же поднял его со стула, от сна расслабившегося настолько, что по весу как будто прибавил пару десятков килограмм. Я держал его с большим трудом, заставив его склонить голову к моему плечу. Сегодня он пах ледяным осенним озером, словно почти зимним, но еще самую малость – ноябрьским. Когда его щека коснулась моего плеча из-за съехавшего ворота футболки, я вздрогнул. Его кожа была просто ледяной. Я положил его на кровать, испытывая что-то похожее на моральное удовлетворение, после чего замотал его в одеяло. Он еще не знал, конечно, но этим моментом он уже принадлежал мне. Мне было дьявольски спокойно знать, что у меня есть разрешение быть здесь. Это моя лазейка, ключ к тому, ради чего я в действительности хочу узнать его, ради чего я беспрекословно остался здесь, снова и снова думая о нем. Не дважды, нет, трижды. Трижды я влюбился в него, и каждый раз это был совсем другой человек. От удивительно уверенного в себе, властного на фотографии до умелого, равнодушного и изящно убивающего монстра с моих коленей, и, наконец, такого естественного, измученного своей тайной и еще не понимающего, что если я чего-то хочу, то я иду до конца. Трижды. И я не застрахован от каждого нового раза, ведь их может быть тысячи. Тысячи версий одного Еноха.