Дни Еноха

Волны здесь обладают своим грубым плеском, не похожим на мягкое очарование океанских. Они так грубо бьются о скалы, что не делают исключения для этого огрызка пляжа, тут и там затянутого высохшей зеленой массой мертвых водорослей. В этом месте нет абсолютно ничего удивительного и приятного глазу, скалы здесь обнажены и разделаны ветром и морем, словно каменные туши, и холод этого места лишь усиливает общее гнетущее впечатление. Я пинаю большие куски скал, ищу маленькие и плоские, чтобы запустить их горизонтально наперекор волне. Мне скучно. Всю неделю я следовал за Енохом, как привязанный. Да, он не пускал меня к себе, не разговаривал со мной, но и не выгонял, просто вынужденно терпя мое присутствие. Спустя неделю этого молчаливого шпионажа я знал все о его днях и по-прежнему ничего о нем самом. Раньше я бы давно натворил глупостей из-за своей несдержанности, но сейчас я был умиротворен своим знанием. Знанием, с которым я не сражался, которое я принял, хоть и с опозданием. Я влюблен в Еноха, и хотя я не знаю, почему, несмотря на все попытки найти эту отправную точку моих чувств, я обнаруживаю лишь точку приложения их внутри самого себя. Нет, они не обращены в сторону Еноха, как я ошибочно считал раньше, влюбленность не похожа на сеть, источник которой всегда объект чувств, нет, влюбленность – это извращение собственной души, ее беспокойство, ее трансформация. Я привыкал к чему-то новому внутри себя, не тратя свой единственный пропуск к Еноху на опрометчивые поступки, и я наблюдал всю неделю. Но терпел поражение. Он окружил себя чем-то вроде стены, просто раньше она была размером с комнату, а теперь заключала лишь его тело. Только оно и было доступно моему взгляду, и от этого я страдал. Что мне тело, если интуицией, шестым, седьмым, восьмым чувством я знаю, что он – это мое, мое без возражений и сомнений, мое в каждом движении его бесконечно изящных пальцев, мое, даже если я не знаю, что с этим делать, даже если он не знает еще об этом? Теорема в школьной программе, которая априори верна, но ты почему-то должен доказать ее себе, окружающим тебя одноклассникам и преподавателю, которому вообще виднее всех. Теорема Еноха. С этим я живу уже неделю, зная каждую секунду его дня, даже если он пытается скрыться, даже если он думает, что я его не вижу, я все равно наблюдаю. Ведь я охотник, я умею лишь охотиться, так почему это нельзя назвать охотой на Еноха? Я изучаю его привычки, каждую мелочь, но он чертовски педантичен. Даже колпачок от его зубной пасты всегда чист и закручен на место, а у щетки есть свой футляр. Он аккуратист в быте, но неумолим в творчестве, хаотичен в познании. Он может держать свою полку в шкафу – одну полку – в идеальном состоянии, где каждая вещь тщательно выглажена и выстирана им самим, но при этом его рабочий стол может быть завален всем, чем угодно: ручками, блокнотами, вырезками из газет, открытыми книгами, чашками, просто всем. Отчасти он амбивалентен, и в нем живет порой две личности, одна из которых весьма щепетильна в поддержании порядка, а другая не замечает ничего на пути к цели. Иногда он мечется по комнате, словно сумасшедший, а иногда сидит подолгу на берегу и смотрит в никуда. Как сейчас. Я бессильно падаю на песок. Молчание убивает меня. Передо мной человек, который приятен мне априори, но я почти ничего не знаю о нем. Эта глупая ситуация с его непоколебимым молчанием испытывает мое терпение, но я стараюсь как могу. Охота, Джейкоб, иногда требует большого терпения, напоминаю я себе. Он ест левой рукой, но пишет правой. Иногда, если мысль застигнет его врасплох, он может записать и левой, не замечая этого. Я знаю, что почерк его левой руки – это почерк на обратной стороне когда-то важной для меня фотографии. Может ли он писать двумя? Не знаю, этого я еще не видел. По большей части он всегда молчит, не только со мной, но я не знаю, обусловлено ли это неприязнью к другим или чем-то еще. Он сложен, он – человек с двойным дном, он тот, кто не по силам обычной психике, словно действительно страдает раздвоением личности, но это не так. Его личность одна, и я вижу это по его фоновой мимике, по его привычкам. Я не знаю, почему мне так остро вспомнился Билли Миллиган в тот момент, когда я заподозрил наличие второй личности. А я ведь даже не помнил, когда читал эту книгу. Но мое случайное знание помогло мне понять, что его амбивалентность – это не адаптация к детскому стрессу, это не вторая личность, это его особенность. И мне она нравится, хоть я определил ее лишь пару дней назад. Иногда он не спит ночами, и я проваливаюсь в сон в одном из его кресел, чтобы проснуться от его метания от угла к углу, иногда он крепко спит, настолько, что забывает, что я все еще рядом, что я все еще наблюдаю. Иногда он просыпается среди ночи, хватаясь за свой блокнот, сидит с ним на коленях несколько минут, затем мрачнеет и откладывает его. Каждый раз я хочу узнать, что в этом блокноте, и каждый раз я одергиваю себя. Еще не время. Я должен заслужить его доверие, а потому я давлю любопытство и жажду действия. Я призрак, что следует за ним, на кладбище, на пробежку, на обрыв для купания, я повторяю все, что делает он. Я словно смертельная, неизлечимая болезнь, у которой есть свои стадии принятия. Первой было отрицание, и я успешно преодолел ее. Теперь меня испытывало его равнодушие. Еще немного, и я, как опухоль внутри человека, вызову его смирение. Мне тяжело говорить себе это по утрам, но я хороший солдат под своим же начальством, и я слушаюсь. Жизнь охотника на несуществующих монстров научила меня одному – не бывает быстрого результата. Для всего нужно время. И я давал его Еноху столько, сколько потребуется. А ведь он даже не понимал, что уже принимает от меня что-то. Енох. Человек, внутри которого словно еще один, не лишний, а такой же важный. Енох. Противоречие моего необъяснимого фантомного чувства и неуверенности в валидности цели. Что, если я сражаюсь за того, кого лишь выдумал? Что, если он проще, если он не такой, каким я вижу его? Да, я так близок к нему физически и ясно вижу загадку его прошлого, сломавшую его, но что если я разгадаю ее в один день и сломаю его второй раз, что, если он лишь игрушка для меня на этом этапе моей жизни, как логический куб для малыша, который рано или поздно вырастет и потеряет к нему интерес? Могу ли я еще расти, или Енох – это конечная точка моего морального пути, к которому я пришел сформированным? Нет. Я меняюсь. Благодаря ему. Я не разобрался с самим собой, я не имею права добираться до него сейчас, пока я сам не знаю, чего хочу от него. Я должен ждать. - Удивительная штука – время, Портман, - вдруг слышу я. Мне не верится, что он говорит со мной, но его голос я слишком хорошо знаю. Я молчу. С ним не поспоришь, но и философски рассуждать я не умею. – Особенно, если оно перестает существовать, остановившись на одном дне. Сегодня я здесь и вижу твою физиономию, но почему я знаю, что твое присутствие здесь равно семидесяти годам в петле? Разве мозг знает, что такое время? Ведь мы не часы. - Есть же биологические часы, или что-то вроде, - рискнул я ляпнуть первое, что пришло на ум, когда он снова включил режим своего молчания. - Время не властно не только над нами, но и над морем. Возможно, когда-нибудь его не станет, но не из-за времени, нет. Море не стареет, как и мы. Здесь невозможно понять, сороковой это год, шестнадцатый третьего тысячелетия или далекое будущее. Мы создаем для себя понятие времени самостоятельно, нуждаясь в единицах измерения, границах, без которых мы сойдем с ума и потеряем наше место в жизни, - он говорил, а я не понимал, но это абсолютно не вызывало никакой неприязни. Он заметил выражение моего лица. Видимо, я выглядел туповато, раз он с досадой отвернулся. - И ты тоже, - произнес он на грани слышимости, чертя палочкой на белом грубом песке что-то понятное одному ему. - Я пытаюсь, - поспешил признаться я. Тоже не понимаю, не надо быть гением, чтобы понять, что он из тех, кого обычно… не понимают, неважно, какой настоящий смысл у этого выражения. – Расскажи больше. Я постараюсь. - Если наши тела живут одним днем, почему этого не делает мозг? Ведь мы не должны помнить все эти года, а жить одним днем и одними мыслями. Но вместо этого мы помним каждый из них с кристальной ясностью, недоступной обычным людям, потому что они идентичны во всем, кроме наших мыслей. Даже наше поведение весьма стереотипно. Так почему петля не действует на мозг? – Он спрашивал сам себя, а я впервые задумался об этом. Он чертовски прав! – Я думаю, это одна из тех тайн, на котором в твоем веке уже ответили. Что-то связанное с клеточным циклом, может быть. Если мозг способен работать, значит, он стареет. Значит, в один из таких дней каждый из нас начнет впадать в старческое слабоумие, когда истечет срок годности его мозга. - А ты здесь самый старший, - пробормотал я, прекрасно понимая, о чем он. Точнее, его слова мне малопонятны, но вот их смысл – он же боится сойти с ума и постареть в идеальном семнадцатилетнем теле! Вообще-то многие об этом могут только мечтать, но что-то подсказывает мне, что это жутко и неправильно. - Но есть и другие странные в других петлях, и они не сходят с ума. Это то, о чем я думаю каждый день, то, что я так усиленно ищу в книгах. Енох замолчал, словно это призвание вырвалось против его воли. Я молчал, чтобы он не сорвался на мне. В некотором раздражении он вскочил на ноги, поворачиваясь в сторону тропинки домой. Я не стал преследовать его, как обычно. Мне было, о чем подумать. Я ничего не знаю об организме человека. На биологии я имел твердую тройку. Но даже мне, крайне необразованному остолопу, понятно, что в происходящем есть неувязка. Пока Енох не сказал мне об этом, я думал о петле восхищенно, как об эликсире молодости. Но что, если все не так? И другие странные, они живут и не сходят с ума. Может быть, у странных просто своя физиология или как-там, и они только внешне похожи на людей. Я вздохнул и тронулся в обратный путь. Мне стоит подумать о чем-то более определенном, например о том, что моя тактика оказалась успешной, и он все же заговорил со мной. Я ощущал слабое волнение, рожденное его признанием и скрытым за этими словами страхом. Я по-прежнему хотел защищать его, но вдруг придется делать это от него самого? Что я сделаю, если он действительно сойдет с ума? Нет, скорее я сойду раньше, с такой-то жизнью и с таким общением. Мне нужны были нормальные, разговорчивые люди, с которыми я мог бы перекинуться парой абсолютно бессмысленных слов, иначе для чего еще человеку речь? Когда я вернулся в дом, я услышал нестройное, но все же очень красивое пение: «Mister Sandman, bring me a dream, Make him the cutest that I've ever seen» Я нашел девочек на кухне, где под замечательную старомодную песенку они совместно готовили обед. Бронвин резала овощи, Эмма держала в руках большую кастрюлю, сидя на стуле и болтая ногами. Оливия сыпала какие-то сухие травы, паря в метре над полом. Фиона занималась правкой выросших яблок, заставляя их набирать массу. Вместе они пели, занимаясь каждая своим делом, но с каждым новым словом на их лицах расцветали улыбки, они принимались кивать и хлопать в такт, смеясь и сбиваясь с ритма, когда Клэр принялась кружиться в своем воздушном платье. Я хлопал вместе с ними, и мое появление не смутило их, а наоборот, послужило катализатором спонтанного веселья. Я заразился их жизнерадостностью, соглашаясь танцевать с Клэр, и вскоре моего внимания просила Оливия, и хотя танцевал я с грацией носорога, это лишь больше смешило и раззадоривало девочек. Я пригласил Бронвин, и она смутилась, хотя танцевала намного лучше неуклюжего меня. Все ее коренастое тело, мужеподобное и слишком сильное, двигалось непривычно изящно. Она сказала мне «спасибо», и мне было приятно видеть ее не мрачной и не такой серьезной, как обычно. «Give him two lips like roses and clover Then tell him that his lonesome nights are over». Удивительно, но Эмма больше меня не раздражала. Она танцевала со мной с иронией знающего человека, с легкостью близости той, которая знает, что между нами не будет двойного смысла, и оттого с ней мне было проще всего. Она громко сообщила всем, что я абсолютно бездарен в танцах, когда я опять наступил ей на ногу. Девочки смеялись, и я смеялся вместе со всеми ними над самим собой, потому что это была правда, совсем не злая и не колющая глаза. Я действительно не умею танцевать. Я перехватил Эмму поперек ее скрещенных рук, ловя со спины и поднимая, отчего она смешно визжала как девчонки из седьмых классов, когда делаешь с ними такое. Я демонстративно мстил ей, состроив обиженную морду, а она легко прижгла мои руки, чтобы я ее отпустил. Не успел я перевести дух, как меня точно так же схватила Бронвин и подняла в воздух, застигнув врасплох. Клэр и Оливия заливались звонким девичьим смехом, а Эмма пыталась меня щекотать. Лишь Фиона спокойно и безмятежно улыбалась, глядя на наше дурачество. - Суп! – вспомнила вдруг Бронвин, и чудесная песня оборвалась, оставив всех в приятной атмосфере благодушия и хорошего настроения. Я решил подняться к себе, когда заметил на лестнице чей-то силуэт. В полумраке второго этажа, не имевшего в коридоре окошка, определенно стоял Енох. Это было идеальное место для того, чтобы наблюдать за нашим весельем, и я почему-то почувствовал себя неловко, хотя достаточно разделил с ним его отшельничество. В этот день я просто устал быть тенью Еноха, и Енох словно спустился меня искать. Как будто ему было не все равно, почему я вдруг исчез. Эта мысль пришла мне одновременно с попыткой Еноха скрыться в своей комнате, так что я бездумно последовал за ним. Но что мне ему сказать? Я не на его поводке, у меня просто лопнуло терпение, так почему я так виноват перед ним? Я толкнул дверь без всякого стука, обнаружив его за книгами. Что сказать? Что сделать? Он в самом деле пошел меня искать? Значит, он привык к моему присутствию? Я стоял и смотрел на его склоненную голову. Мне хотелось протянуть руку и провести по его волосам против направления их роста. Бесконтрольное желание, которое я едва предотвратил, остановив руку в паре сантиметров от его головы. Нельзя. Прикосновения только испугают его, и я все испорчу. - Почему бы тебе не пообедать со всеми остальными? – Я хотел сказать «нами», но вдруг подумал, что он может воспринять это как принятие мною другой стороны. - Не считаю жизненно необходимым наблюдать, как другие жуют и разговаривают с набитым ртом, - ответил он, хотя и не сразу. - Нет никакой причины отделяться, - настаивал я. - Откуда тебе знать, Портман? – взорвался Енох, со скрипом отодвигая стул. – Откуда тебе знать, почему я это делаю, чтобы пытаться сунуть свой нос не в свое дело? - Почему? – ухватился я за важное слово, но он лишь зло посмотрел на меня. – Ладно, может быть, я правда не знаю причин твоего поведения, но при всем этом я отлично знаю, что бегство – это не выход. - А я и не бегу. - А как это назвать, тактическое отстранение? – продолжал нападать я. Он защищался, и мне совсем это не нравилось. В его чертах лица я силился прочесть намек на то, что так сломало его, но видел только злобу. Это было совсем лишним в нем, в Енохе, который вдруг стал для меня так важен. Нет ничего проще, чем подойти и обнять человека, но в данном случае это было равносильно укусу своей же спины – невозможно. - Чего ты от меня хочешь? – устало спросил Енох после минуты игры в гляделки. – Я просто не хочу терпеть их общество, и мисс Перегрин разрешила мне есть отдельно. Какое тебе до меня дело? Большое. Даже слишком. Он злился и страдал досадой, а я все равно восхищался им где-то в фоновом режиме, продолжая ловить взглядом и запоминать каждое его действие, даже неосознанное. Должен ли я ломать его защиту? Или мне стоит подлезть под нее? - Тогда я составлю тебе компанию, - решил я. Он нахмурился. - Я тебя не приглашал, - довольно грубо отрезал Енох. Его пальцы неосознанно мяли края рукавов. - Я сам себя приглашаю, - на волне врожденной вредности спорил я, и он отмахнулся от меня, словно все еще был в стадии отрицания. Но нет, он смирился со мной, и поэтому я могу отныне сопровождать его где угодно. Это большое преимущество, хорошо, что я вовремя сменил тактику. - Ты танцуешь как тюлень, - вдруг заявил Енох, когда я дремал в его кресле двадцатью минутами спустя, страдая от голода и ловя потрясающие запахи с кухни снизу. Меня звал Хью, потом Миллард поднимался в мою комнату, но я обещал ему. Даже если Енох был против моей компании, я относился к этому с трепетом, ведь я предпочитал его строптивое общество всем остальным. Паразитически я заразился от девочек того, что не скоро дал бы мне Енох – хорошим настроением, и потому я снова мог выносить его молчание. - Есть такое, - признал я. А как танцуют тюлени? Они наверное ластами умеют хлопать, а я и того бездарнее. - То есть ты считаешь это нормальным? – почему-то все так же раздраженно спрашивал Енох. Я пожал плечами. Ну, я до сих пор не умер без танцев. Выпускной я провел в архивах деда, так что я и не танцевал особо. – И что же в вашем чертовом времени считается обязательным умением? - Фейсбук, блог, селфи и твиттер, - не думая, пробормотал я. Он посмотрел на меня, как на полоумного. Для него это был другой язык, осознал я запоздало. – Ну, в общем, ничего. Хотя нет, если тебя нет в соцсетях, тебя не существует в природе, но он не поймет. - Просто неприлично не уметь танцевать, - выдал он, после чего отвернулся к своей книге. Он так переживал, что я просто не мог не спросить: - Ну так научи. Если такой умный, хотел добавить я. Иногда он говорил так, что я сомневался в своем чувстве. - Обойдешься. - Что, слабо? – я говорил просто не думая, и он вдруг сорвался со своего место. Я оказался в его руках, лежащих на моем поясе, в плену его разъяренных темных глаз, в опьяняющей близости его тела, которое привлекало меня как никакое другое. Я забыл, из-за чего все началось, пока он не отвел мою руку в сторону, переплетая свои пальцы с моими в прочный замок. В этот момент мое сердце остановилось. Но я почему-то не умер. Думаю, если бы я мог дышать, я бы хлопал ртом, как рыбка, выброшенная на берег. Я вообще не думал ни о чем, кроме его сумасшедшего имени, его индивидуальности, поразившей меня столько раз. Я не мог пошевелиться, прикованный в месту его взглядом. Рука Еноха в моей руке была просто ледяной. Он вдруг склонился к моему уху. Я умер второй раз. - Не слабо, а бесполезно, - произнес он ехидно, словно знал, что происходит внутри меня. По силе там происходила ядерная реакция, захватывающая все мое тело. Его голос был одним из самых потрясающе сбалансированных, не слишком низкий, не слишком высокий, с легким акцентом, от которого у меня мурашки по всей спине. Я оставил взгляд где-то в районе ворота его рубашки, плотно облегающей шею. Было трудно дышать и совершенно невозможно думать. Сердце в скорости своих ударов било олимпийские рекорды. Он должен был видеть то, что происходит со мной. Эта реакция стала для меня откровением, ведь я влюблен в него еще и физически, в каждую черту его лица, в каждый завиток его темных волос, которые недоступны моим рукам. - Спорим? – с большим трудом и хрипло спросил я, мечтая, чтобы он не отходил от меня. Его рука была холодной, как мраморное надгробие, и я бездумно сжал его ладонь в своей, мечтая согреть. - Ради чего? – спросил Енох с презрением. Я думал только о его губах, слишком привлекательных для такого парня, слишком мягких на фоне его прямолинейных скул. Я вдруг начал открывать каждую деталь его внешности заново, с трудом переключаясь на следующую. - Ради интереса, - предложил я, хотя мои мыслительные способности были на нуле. - Допустим, - признал он, склонив голову к плечу. Во всех его движениях было много самоуверенности, хотя, казалось бы, он имел проблемы с самооценкой. Я чуть не повторил его движение. Моя талия под его рукой горела адским пульсирующим огнем. - Допустим, неделя, и если я так уж бездарен, то я оставлю тебя в покое, - цена была высока, а он был заинтересован в моем проигрыше. Но я знал, что он слишком честен с самим собой, как я, а потому он не станет обманывать меня. И вдруг все это прекратилось, все такое ценное, редкое и еще незнакомое мне: его близость, его прикосновения, моя собственная реакция. Он оттолкнул меня с резким «нет», хотя я был твердо уверен в том, что он не сможет отказаться от пари. Я думал, что он органически не способен проигнорировать вызов, думал, что Еноху нужно доказывать свою силу. Но я ошибся. Или ошибаюсь в отношении себя, может ли он делать для меня исключение? Не стоит увлекаться эгоцентризмом, он в любом случае снова оттолкнул меня, хотя сам завел этот разговор. Я молча стоял, медленно опуская руки, до сих пор ощущая призрак его тела под моими руками. Я словно подсматриваю в щель его защиты за тем Енохом, который спрятался от чего-то задолго до моего появления, и я знаю, что тот, другой, настоящий Енох способен сжечь меня дотла моими же чувствами, которые сейчас составляют лишь полпроцента от должного. Я знаю это тем же сверхъестественно незримым чувством внутри себя, которое пометило Еноха для меня, не интересуясь его личностью, его прошлым, проблемами, которые возникли и возникнут между нами. - Енох, - я позвал его безо всякой надежды, но мне повезло, и я попал в тот момент, когда он еще не осознал сам своей же ошибки. Енох посмотрел на меня с усталостью, причина которой мне не была известна. – Я буду рад учиться в любое время. Он пожал плечами, как будто его это не касалось. Весь он был сжатым, как пружина, мрачным и таким уязвленным непонятно чем, что я только и мечтал его обнять. Я знал, что справлюсь с любой его болью, лишь бы он рассказал мне о ней. Конечно, я не услышу от него ни слова. От долгого стояния заныла спина. Вообще-то всю неделю боль то стихала, то усиливалась, но я к ней как-то привык. А теперь я забывчиво перенес вес на больную сторону, и всю мою ногу пронзила нечеловеческая боль. Я моментально схватился за поясницу с той стороны, не в силах понять, где болит. Болело глубоко и настолько тупо, что я был измотан этой болью больше, чем если бы сломал ногу. Выражение моего лица, хоть я не издал не звука, что-то поменяло в Енохе, и он шагнул обратно ко мне, забыв о всем, что секунды назад заставило его оттолкнуть. - Что? – только и спросил он, отключая все, кроме огромного количества прочитанных книг. Я пересказал все, что помнил относительно своей спины с момента моего позорищного боя. Он заставил меня повернуться к нему спиной. Я должен был просто сообщать, больно мне или нет, но боль была так глубоко, что его руки никак не могли ее достать, о чем я ему и сообщил. - Или время, или массаж, - заключил Енох. - Чего время или массаж? – спросил я тупо, потирая низ поясницы. Я избегал теперь переносить вес на эту ногу, ну ее к черту, эту старость со всеми ее проблемами. Надо же было так упасть. Он рассказал мне, что напряжение мышц защитило меня от травмы в момент падения, но случайность зажала ими же и корешок нерва, оттого я так страдаю. В общем, все было понятно, да только говоря это, Енох снимал свитер. Я вообще ничего не услышал. Я еще ярко помнил, как бурно мое тело на него отреагировало, так что я не мог смотреть спокойно на то, как он раздевается. Моя услужливая память моментально напомнила мне это первое, самое волнительное воспоминание о полуобнаженном Енохе на моих коленях. Я не мог упустить ничего, и даже случайно выбившаяся из-под пояса его штанов рубашка не осталась без моего внимания. Я вообще не понимал, зачем он это делает. Когда он принялся расстегивать манжеты на рубашке, я был вынужден отвлечься. Возможно, я был бы не против выдать себя, но мой взгляд просто обязан был быть пристальным и буквально голодным, и нельзя такое не заметить, нельзя. Но я проигрывал самому себе, находя в его простых и лишенных всякой эротики действиях самый возбуждающий компонент его рук. Он шагнул ко мне. Господи, я был уверен, что сейчас будет что-то кардинальное. Затем я понял, что он мне что-то говорит. - Я могу помочь, если ты отстанешь от меня, - произнес Енох хмуро. Я страдал тем, насколько его рубашка ему велика. – Придется потерпеть одну маленькую неприятность, - продолжил он. - Какую? – с подозрением спросил я, игнорируя его условие. Как я могу отстать от тебя, если ты устраиваешь мне чертовы американские горки с моим телом, которое я знаю двадцать лет и ни разу не испытывал подобного предательства с его стороны? Как я могу отстать, если я зачарован этими слабостями в самом себе? Енох заставил меня снять мою кофту и футболку. Хотел бы я увидеть в нем хоть каплю интереса ко мне, но вместо этого встретил только равнодушие. На мне уже были следы его лечения, и он протянул руку, зачем-то касаясь едва заметной точки от отверстия на моем животе. Я не сдержал шумного вдоха, рефлекторно напрягая живот, и он отдернул руку, словно очнувшись. Я не так плох телом, черт возьми, я занимался, чтобы иметь возможность оказать хоть какое-то силовое сопротивление, а ему нужны только мои шрамы. Что я буду делать, если он нормален? Ведь он смотрел на меня и Рики с таким отвращением. Я лег животом поверх его заправленной кровати. - Так какую неприятность нужно терпеть? – спросил я. - Меня. Я едва не подскочил. Эта моя рефлекторная реакция совпала мало того, что с его руками на моей многострадальной пояснице, так еще и с тем, что он сел на меня, прямо на мою чертову задницу! Мне остро не хватало кислорода. Я издал что-то похожее на блеяние, пытаясь скинуть его с себя – да я же умру под ним! Но Енох заставил меня лечь обратно, надавив ладонями на мои лопатки. - Терпи, - прошипел он мне. Что мне терпеть? Что мне терпеть из всего этого чертового списка желаний, который не уместился бы и в трехтомнике? Что терпеть, дьявольское желание перевернуться? Зачем, зачем он делает это, если не заинтересован во мне? Позволь мне развернуться. Я видел в своей же голове, как я заставляю его склонить голову, как его кудри помогают мне держать его возле своих губ, я думал о поцелуе с ним, отключаясь от реальности, в которой его руки мучительно ласково – и абсолютно безлико – гладили мою спину. Я оперся на локти, пытаясь перестать думать о том, чего я так хочу, но Енох продолжал свою пытку. - Ляг. Я рухнул в ту же секунду, как только его властный приказ достиг моих ушей. В его руках я так безволен, что это просто необъяснимо. Я не понимал, зачем, зачем, если Енох отталкивает меня, зачем он вдруг делает это со мной, сидя на мне, да я же сейчас умру. Мне было жарко, холодно, неудобно и так хорошо, что не выразить словами. Его руки от легких прикосновений перешли в атаку, и у меня было такое ощущение, словно он залез под кожу и достал ту мышцу, что причиняла мне столько неудобств. Его руки нагрелись от моего тела, и я бесконечно ерзал. Енох думал, мне больно, я думал, что не могу больше выносить это. Я хочу его, хочу обладать им, и я уверен, что знаю, как это – целовать его, хотя никогда не делал этого. Но он просто делал то, что должен был, желая мне помочь. Ничего больше. Я бы знал. Я ненавидел его почти так же сильно, как и обожал. Мне ничего не оставалось, как поддаться своим фантазиям, тем более что от них я вдруг в пять раз лучше начал воспринимать каждое прикосновение, каждое давление, весь его вес и каждый звук, который он издавал. Ему было бы неудобно делать все это с моей спиной сбоку, убеждал я себя. Он просто снова великодушно помогает мне. Да почему думать о его губах так легко, почему фантазии об этом зацикливаются в необъяснимо неутомимый круг, в котором я генерирую бесконечное число вариантов его ответа? Я слышу, как ему приходится прилагать силу, чтобы справиться с моими мышцами. Больше всего я хочу перевернуться, но тогда, увы, все разом прекратиться, потому что постель скрывает мои намерения. И как же чертовски одеяло пахнет им. Не могу больше терпеть, понял я. Боль не шла ни в какое сравнение с судорогами моих бедер, которые были готовы перевернуть меня в любой момент, опершись на постель вместе с руками. В своей голове я совсем не возражаю против такой позиции, нет, и я возрождаю в голове тот миг, когда он оказался надо мной благодаря Милларду. Что же такого притягательного есть в его лице, отчего я больше не напоминаю сам себя? Он был немного дезориентирован, немного разозлен, но было что-то еще, похожее на разочарование, хотя мне точно нечем его было расстраивать в тот момент. Да как же трудно просто лежать, ведь я всегда получал все, что хотел, сперва благодаря родителям, потом благодаря силе своей воли. Ведь я понятия не имел, что иногда нужно немного поработать, прежде чем получить награду, ведь я не зря не полез к нему напролом. Значит, ы меня есть шанс, может, даже рожденный лишь моей фантазией, но мне ничего не остается, кроме как баловать себя мыслями о том, что я могу нравится ему. Да, отвращение, да, он игнорировал меня, да, ненавидел – или ненавидит? Но вдруг под всем этим он испытывает что-то необъяснимо похожее? Я не могу представить, чтобы он лечил так спину кому-то еще. Я эгоцентричен? Я расплавился по кровати. Не было сил больше сражаться с телом и его желаниями, не было сил сражаться с мыслями, и весь я, от многострадальной спины и поясницы до щек горел от испытанной пытки. Его руки наконец покинули мою кожу, и мне было невыразимо грустно от того, что сейчас все наше общение снова станет никаким. Я отсчитывал моменты до того, как он слезет с меня. Вообще-то больше всего на свете я хотел, чтобы он лег на меня. - Спасибо, - пробормотал я куда-то в одеяло, не в силах пошевелить ни одной конечностью. Спина не болела, вообще ничего, просто мне было так хорошо, что даже Бронвин не стащила бы мою тушку с его кровати. Спасибо за то, что помогаешь, несмотря на то, что я явно тебе неприятен. - Так.. лучше? – спросил он вдруг тихо, на всякий случай потыкав куда-то между позвонками, перед всем этим безобразием было больно, но сейчас я ничего не чувствовал. Так что я кивнул прямо в кровать. Если я встану, я покойник. Стоит наверное переходить на такие же стремные штаны, как у него, где можно скрыть как минимум труп, а не только собственное возбуждение. При всем при этом я знал, что он никак не отреагировал на меня. Никак. Я бы сразу почувствовал. От этого мне было так обидно, что я остывал быстрее, чем хотел. Черт, что если он совсем не… Совсем не способен посмотреть на меня так, как я хочу? Нет, я бы тогда не ощущал эту его априори принадлежность мне, которой еще даже не существует. Я уверен, что все в нем когда-то раньше уже было моим, в другой жизни. Такое не возникает просто так. - Есть хоть что-то, что ты не умеешь? – спросил я риторически. Енох слез с меня, и мне сразу стало холодно. - Печь блинчики, - я чуть не заржал в голос, потом понял, что он говорит правду. - Серьезно, блинчики? – переспросил я, против воли улыбаясь во весь рот. - Ну да, - хмуро ответил он мне, садясь на кровать ко мне спиной. Наверное, у него здорово болели руки. Меня преследовали видения. Я ясно видел то, как подбираюсь к нему со спины, и он откидывает голову мне на плечо. Я знаю вкус его кожи, я знаю, что его шея – самое слабое место в нем. Откуда это все во мне, в этом теле, которое двадцать лет игнорировало все человечество? - Перестань на меня так смотреть, - вдруг произнес он зло. Я очнулся. - Как так? – спросил я со смутным ощущением дежа вю. - Не смотри и все, - Енох снова отвернулся. Да ни за что на свете. - Я все равно не отстану, - предупредил я его. Не теперь. Чем больше я касаюсь его – или он меня – тем больше я уверен, что это не ошибка. – Не надейся. - Я где-то сильно напортачил, и тебя прислали в наказание? – Он хотя бы разговаривал со мной, и это было забавно. – Зачем тебе есть со мной, если с ними веселее? – Видимо, он серьезно спускался за мной и видел, как мы танцуем с девчонками. Это что, ревность? Я хотел бы, чтобы это было так. - Хочу услышать про время, - наконец произнес я. Ничего лучше правды у меня все равно нет. – Я неплохой слушатель. - Ты хочешь со мной поговорить? – в его голосе сквозило такое удивление, как будто я предлагал ему поесть человечинки. Я осознал, что могу спокойно сесть на кровати. Нет, черт возьми, я просто таскался за тобой всю неделю, чисто из любопытства и желания помолчать. Ну что он за человек такой? - Да, - резюмировал я поток своих мыслей. Енох мельком посмотрел на меня. Он был удивлен. И, кажется, совсем не против.