Дни Еноха

Солнце жарит спину. Я смотрю вниз, с отвесного обрыва, на волны внизу, и хотя я вижу по их скудной пене, что им не о что разбиваться, кроме берега и скалы подо мной, я испытываю что-то похожее на страх. - Страшно? – Енох спрашивает меня об этом равнодушно, но я слышу насмешку. Засранец. Нет, серьезно, я зря так рвался к разговору с ним, потому что большую часть времени я либо не понимал его слов, либо хотел его укусить, и это был как раз второй случай. Да черта с два мне страшно. Я же не бессмертный сосунок, о чем ему и сообщаю. Его кислое выражение лица почти как награда, и я очень хочу щелкнуть его по кругленькому кончику носа. Вместо этого я вполне решительно раздеваюсь. Я плаваю нормально, а вот падаю я как мешок с картошкой, и вот это проблема. Вообще-то, он просто взял меня на слабо, а я поддался, потому что играю по его правилам, но здравый смысл подсказывал мне, что это все же смертельно опасно. Если я не выпрямлюсь вовремя, водная гладь просто сломает мне позвоночник. Я нырял с вышек, бывало, но это не вышка, это все равно, что сигануть со стратосферы. - Умирать – не больно, -довольно произносит Енох, и я оглядываюсь через плечо. Как же мне хочется его укусить за эту патологическую вредность. Он раздевается, и у меня шумит в ушах. Я хочу оторвать взгляд от его длинных пальцев, поднимающих свитер наверх, но могу лишь спустить его на слегка приоткрытый задранной рубашкой живот. Я не знаю, слышу ли я волны или собственную кровь, но он бесконечно красив для меня, и чем больше я смотрю на него, тем больше уверен в своей потребности в нем. Он сводит локти, снимая свитер с головы, и вынужденный беспорядок его кудрей стирает мой страх. В конце концов, если нужен буду, он меня оживит. Я представил, как дружно мы лежим с Виктором на верхнем этаже и как собираются странные на спиритический сеанс с моим сшитым по кускам телом. Нет, нужно взять с Еноха обещание не мстить мне после смерти. Когда он думает о чем-то своем, он выглядит мягче. Даже сейчас, когда я рядом, его мысли далеко, уже не концентрируются на ненависти ко мне, и от этой его внезапной задумчивости Енох раздевается как-то особенно просто, не стесняясь меня. Нет, это нормально, просто обычно он рявкал на меня, чтобы я перестал на него пялиться, или там злился, как делает обычно Енох, когда в его личное пространство кто-то лезет, но сейчас меня не существовало. Я не возражал, мне нравились простые движения его рук, особенно этот момент с расстегиванием манжет. Почему-то его худые запястья вызывали во мне какую-то особенную волну потребности в нем, желание немедленно сжать их в своих руках и вообще никогда не отпускать. Я не знаю, во что должны обычно влюбляться люди, я влюблен в его язвительность, в его уязвимость, в одну-единственную непокорную прядь его волос над ухом, в эти выступающие косточки запястий, в ямку между ключицами, которую я вижу так редко, но которая повергает меня в особый вид прострации, в которой я не страдаю фантазиями и не представляю себе, как ее касаюсь, я просто зависаю в смутном подозрении, что это ненормально. У миллионов людей, да у всех людей есть такое, но у него это почему-то выглядит… идеально. Я знаю, что это не точное слово, но никак не могу найти то, что подойдет к любой части его тела, возможно, отчасти худого, отчасти все же мускулистого, которое заставляет меня испытывать что-то сложнее обычного желания. Если бы я просто хотел его, с этим бы не было никаких проблем, если ты хочешь, у тебя стоит, это аксиома. Но я мог смотреть на него с похожим ощущением безо всякого возбуждения, страдая только внутренним беспокойством, которое практически все же переходило в желания тела, если я позволял. - Это больно? – вдруг спросил меня Енох, вырывая из моего новомодного состояния глубоких дум. Я проследил за его взглядом. А, татуировка. - Достаточно, - пожал плечами я. Все зависит от места, от болевого порога, но это все же приходится терпеть. Я сделал ее четыре года назад и до сих пор не жалею, потому что она – напоминание о том, что я не могу жить нормальной жизнью, что я странный, странный от рождения, и с ней я просто сжег все мосты к прошлой жизни. Сейчас я смотрю на эти буквы сверху вниз, слегка выведя плечо вперед, и понимаю, что моя странность не только в том, чтобы видеть монстров. Моя странность еще и в Енохе. Никогда прежде я не желал изучать никого, не соединял душу с телом в единое целое, где по одиночке меня ничто не интересует. Никогда прежде я не мечтал залезть в чью-то голову, чтобы понять, кто он такой и чего хочет, чего боится, о чем мечтает. Особый трепет я испытываю, когда думаю о том, что однажды смогу узнать это и без экстрасенсорных способностей, однажды все эти детали соберутся в единую картину, и я смогу сказать ему, что я знаю о нем все, что только можно знать. Это будет фактически моим самым главным преимуществом, ведь мое чувство уже вряд ли чем-то убьешь, ведь я смотрю на него совсем не оптимистично. Я знаю, что самый страшный враг для него – это он сам. Я вдруг заметил, что он хочет что-то спросить, но мнется. Когда он колеблется, Енох выглядит каким-то неспокойным, и его глаза бегают от меня к морю и обратно. - Хочешь сделать? – спрашиваю я наугад. Он неопределенно мотает головой, но я чувствую, что хочет, иначе не спрашивал бы. Вопрос только в том, что именно он хочет оставить на себе, что такого фундаментального не помещается в его голову на постоянной основе, что он хочет оставить на коже как напоминание. – Я мог бы отвезти тебя в Лондон. - Нет, - он, как всегда, отвечает быстрее, чем думает. Или быстрее, чем соглашается. Не знаю. Но в этот момент он очень неискренен и не понимает, что этим только выдает себя. А я уже знаю, что все равно повезу его туда, не сегодня, так завтра. От одной мысли, что на его теле может быть какой-то рисунок, смысл которого мне предстоит разгадать, меня увлекает в водоворот тянущего притяжения к нему. И его взгляд все равно скользит по моему рисунку. Мне так жарко, что нужно или нырнуть, или просто решить все здесь и сейчас. Мне некуда деть свой взгляд, потому что он снимает рубашку, и нельзя сделать это более привлекательно, чем он. Я субъективен, но даже если он просто тянет ее вниз с плеч, мне уже плохо. Я подозреваю у себя тепловой или солнечный удар, потому что я смотрю на него, как на кусочек очень вкусного мороженого, потому что отлично знаю, что даже сейчас, на этой жаре, он холоден, как камень. Енох отключается от моего присутствия, и слава богу, что мне не нужно так сильно пытаться не смотреть на него. У него бывают моменты, когда рядом может упасть метеорит, а он даже не оглянется, продолжая делать что-то на автомате. Я поражаюсь глубине его сознания. Против воли я покрываюсь мурашками. Пояс его штанов, которые может носить в моем времени только ветеран Второй Мировой в доме для престарелых, так плотно обхватывает его талию, что я все равно нахожу в этом что-то особенное. Я вижу самый краешек его тазовых костей, и это просто отлично, потому что если я увижу больше, я сорвусь. Именно это я и делаю, когда натыкаюсь на его подозрительный взгляд. Я даже не думаю, как я полечу, выживу ли я и выплыву ли. Я так хочу убежать от самого себя и от него, от этой неловкости, от этой недосказанности, от тесных пут своих желаний, что просто срываюсь с места и прыгаю навстречу неизвестности. На несколько секунд в воздухе мне легче, и я забываю о том, кто я такой. Мое тело крутится так, как хочет, хотя в последний раз я занимался прыжками еще в школе, пока не надоело. Я вижу только серую воду с краем пены перед собой, шум волн и шум своего сердца, эхом отдающегося в ушах. Я хочу, но я не могу. Я могу, но не хочу. Эта головокружительная дилемма заставляет меня страдать, потому что во мне всего два Джейкоба, и один предпочитает действие, а второй – трус. И оба они в корне не правы в своих желаниях либо действовать, либо ждать. Создание третьего Джейкоба здорово угнетает меня, потому что я выжил только нынешним, Джейкобом действия. Вода скрывает все звуки, забирая весь мой жар, все мое тепло и все мои мысли. Я дезориентирован, но вода сама выталкивает меня наверх, не желая ответственности за мою смерть. Я выныриваю, делая глубокий вдох, и мне хорошо, словно компьютеру, которому скинули все вирусы и системные ошибки. Я не должен делать никакого выбора сейчас, я могу просто существовать в фоновом режиме, получая все удовольствие от нахождения рядом с Енохом и не задавая себе никаких вопросов. Я поднял голову. Мой взгляд успел увидеть его прыжок, явно гораздо более легкий и изящный, чем мой. В нем все, чего мне не хватает, и я мечтал бы просто подключить его к себе, объединившись в единое, абсолютно идеальное существо. Меня накрыл фонтан брызг, и я зачарованно ждал, когда же он вынырнет. Чем дольше я не видел его, тем больше безотчетно волновался, как тогда, когда впервые увидел, как он прыгает. Он вдруг возник со мной. Я беспомощно смотрел прямо в его темно-карие глаза, задыхаясь от невозможности заменить его руки, убирающие мокрые черные пряди с его лица, на свои. Вода что-то делала с чертами его лица, делая его еще более привлекательным, хотя больше просто некуда. Она оставалась каплями на его ресницах и стекала по скулам, и я очень, очень ей завидовал. - Отвези меня туда, - почти потребовал он, и на секунду я увидел его таким, каким узнал по фотографии. Я не смог бы отказать при всем желании. Мне нужно было отстраниться от него или совершить ошибку, и хотя я грезил его холодными мокрыми губами, я сделал просто невозможное. Я нырнул в другую от него сторону. Мои легкие болели, болела моя гордость, потому что он как капризный ребенок ломал мою достаточно сильную личность, приручив ее, как котенка. Я вдруг снова не двадцатилетний Джейкоб, а инфантильный шестнадцатилетний подросток, который так сильно переживает что-то внутри себя, что ничего не может с этим совершить. Я не могу не делать ничего. Не могу больше выдерживать. Хватит. Я плыву под водой, но она мутная, и я почти ничего не вижу. Я немного раздражен, но я мог бы просто увлечь его в соревнование, одновременно с этим прикасаясь к нему. Он должен и обязан привыкнуть к тому, что я не собираюсь оставаться на безопасном расстоянии с ним. У меня кончается кислород, когда я вдруг вижу его бледные руки. В какую-то секунду я обнимаю его руками и дергаю вниз, под воду. Для него это неожиданное и вероломное ребячество. Для меня это самое потрясающее ощущение на сегодня. Он отталкивает меня и выныривает обратно, а я следом. От гнева его глаза так сужены, что мне кажется, еще немного, и он просто закроет их. Ну же. Ну прими это как игру, я прошу тебя. Давай на скорость, на неожиданность, можешь меня топить, что угодно, только дай мне доступ к себе. Его глаза горели зеленым светом. Я был застигнут врасплох. Он усмехнулся, а меня вдруг что-то дернуло вниз, под воду. Я едва не захлебнулся, уговаривая себя не смотреть вниз. Ну уж нет, так я тонуть точно не собираюсь. Я отпихнул нечто другой ногой, но и в нее тут же что-то вцепилось, противно мягкое. Я успел подтолкнуть себя наверх, схватив Еноха за руку. Он был силен, но у меня не было особого выбора, и я потащил его за собой. Когда я поравнялся с его лицом, я заметил, что ему дышать хочется чуть больше, чем мне, так что я, продолжая дергать ногами, как эпилептик, на всякий случай вцепился в него обеими руками. Честно говоря, хотелось запомнить именно этот момент, а не интимное знакомство мертвецов с моими бедрами, но меня очень бесил недостаток кислорода и их домогательства. Мне ничего не оставалось, как укусить Еноха за плечо. Кислород покинул меня большими и маленькими пузырьками, но зато зеленый свет его глаз погас, и меня наконец-то отпустило это черт знает что, на что я так и не решился посмотреть. Зато задыхались мы в тандеме, шарахнувшись друг от друга. Енох потер плечо. - Ничья, - недовольно признал он, а я улыбался, довольный тем, что хотя бы не проиграл. При всей неприятности его способностей, мне просто дьявольски понравилась вся эта ситуация. Нужно было продолжать. Как хотелось укусить его еще раз за всю его строптивость, за всю его противоестественную привлекательность. Вот что мешает ему просто поддаться мне? Наверное, сам факт того, что подобная мысль ему противна, не считая того, что не придет в голову. Получиться ли у меня приучить его к себе в его личном пространстве? - Кто первый у маяка, у того желание, - выдал я достаточно громко, чтобы он слышал. Енох повернулся ко мне, смотря на меня в задумчивости. – Или ты так плохо плаваешь? - Два, - вдруг произнес он. - Чего два? – уточнил я. - Желания два. Я поравнялся с ним. Считал опять же я. И я же чертовски отставал, хотя не сильно заботился своим выигрышем, потому что если у меня вдруг будет такая возможность, я просто возьму его на слабо и заставлю, скажем, поцеловать меня. Я почти отвлекся на эту фантазию о его непокорном поцелуе, который бы тоже превратился бы в очередное соревнование, когда понял, что он действительно отлично плавает. Я использовал все силы, просто все, но этого было мало. Он опережал меня секунд на пять, и я даже не успевал понять, что помогает ему так быстро плыть. Я наглотался холодной соленой воды, но сократил расстояние, и вот он совсем рядом со мной, да и берег тоже. Я не успеваю буквально три секунды. И это меня бесит, потому что он лучше меня во всем. Он даже плавает лучше, стреляет лучше, помнит больше – что за существо Енох О'Коннор? Он доволен своей победой, хотя задыхается так же, как и я. Нет, это выше моих сил. Я направляюсь к нему, раздразненный самоуверенностью его ухмылки. У меня есть одно преимущество. Я все равно подберусь к тебе, так или иначе. - Ну. Очень хочется поцеловать его, стереть всю его самоуверенность, взять над ним власть, ведь в какой-то вселенной я уже делал это. Но нет, вместо этого я замер прямо перед ним, наверное, со стороны выглядя так, словно я злюсь поражению. Но нет, я злился его недосягаемости и его идеальности, впрочем, как и всегда. - Что ну? – спросил Енох довольно, устраиваясь на песке, чтобы отдохнуть. - Желания какие, - спросил я с раздражением, которым маскировал любопытство. - Плата за рисунок, - он разогнул один палец. – И несколько дней отдыха от тебя после. Я не был сильно шокирован. Просто мне показалось, что за эти пробные два дня нашего общения он относился ко мне относительно неплохо. Я только кивнул – а что делать, возмущаться? Да я спугну его в тот же момент, как прижму его к земле и выскажу все, что думаю о его несговорчивости. Хотя, вообще-то, если я прижму его к земле, я вряд ли буду с ним вести беседы. Он просто сведет меня с ума. - Завтра с утра поедем, - решил я, учитывая тот факт, что ехать нужно было до Лондона. Енох только кивнул, лишив меня последних крох его общения. Я устал гадать, почему так резко оказался вдруг в немилости. Чем больше я восстанавливал этот день, тем больше заводился. Черт, утром я спорил с ним о том, что от кофе можно хотеть спать, разделив с ним поздний завтрак на кухне, затем я дремал в кресле, пока он читал, скрываясь в прохладе своей комнаты. Потом мы пошли сюда, и хотя он не звал меня, прогонять не стал. Просто два маленьких соревнования, что не так? Я что, девица юных лет, чтобы страдать этим молча? - Какого хрена, - громко произнес я, и он посмотрел на меня сощурившись и не понимая, о чем я. – Какого хрена я опять не угодил твоему Величеству? - Ты назойлив, Портман, - с равной долей усталости и досады ответил Енох. – Тебя слишком много. Логично, что это он меня не жирным назвал, но я все равно не понимал. - Я же тебе не мешаю, - попробовал произнести я. - Кто тебе сказал, - парировал Енох. – Хватает того, что ты вообще дышишь. Ради всего святого, я уважаю себя или нет? Мне вдруг так все надоело, что я молча встал и отправился в обратный путь, целенаправленно отплывая в сторону берега, чтобы по весьма опасной тропе подняться за вещами. Это его много, со всеми его закидонами. Он может нравится мне, да, но иногда Енох ведет себя как свинья просто так, забавы ради, и вот этого я не понимаю и принять не могу. Я даже не смотрел, где он остался, на острове или все же поплыл, я просто возвращался в дом странных детей, не имея абсолютно никаких планов. Я так много времени посвятил Еноху, что почти ни с кем больше не общался. Иногда с Миллардом, но обычно это была его инициатива в моей же комнате. Туда я и решил направиться, чтобы хоть подремать перед обедом. Я вообще начал много спать, словно отыгрывался за все предыдущие года жизни. Я сел на кровать. На что-то мягкое на кровати. - Смотри куда задницу свою пристраиваешь! – возопил Миллард, как будто его было видно. - Это моя кровать, - на всякий случай произнес я. Честно говоря, похоже, в этом доме принадлежность постелей вообще никого не интересовала. - Ну я в курсе, я тебя ждал и немного уснул, - пробормотал Миллард. Я понял, что он сел, по вмятине на одеяле. – Вот ты здесь единственный нормальный человек. - Правда? – скорее для поддержания разговора ответил я. - Ты хотя бы не врешь, - уточнил Миллард. – И поэтому я пришел к тебе. Почти как к священнику. - О, нет, я слушать отповеди не научен, - простонал я, падая на свою половину кровати. Маленький невидимый слоненок плюхнулся мне на живот, чтобы я не вздумал уходить от ответа. - Просто скажи мне любую мысль, которая первой придет в ответ на мой вопрос, идет? – спросил он. Я пытался спихнуть его с себя, но пришлось смириться. - Вещай, - горестно пробормотал я. До чего забавно было говорить с пустотой, зная, что там кто-то есть. - Как называется чувство, когда думаешь об одном человеке каждый день? – напряженно после некоторого молчания спросил Миллард. Он слез с меня, и я наконец мог нормально дышать. - Понятия не имею, - мне пришлось покривить душой. - То есть ты тоже считаешь меня ненормальным, ладно, я понял, - вздохнул Миллард. Голос его как-то нехорошо дрожал. - Да подожди, - не менее драматично вздохнул я, пытаясь найти его в воздухе. Наконец я нашарил его руку. – Ну почему ненормальным? - А что, нормально думать о друге каждую секунду? – взорвался Миллард. Он звучал более чем отчаянно. Он воспринимался как совсем еще маленький мальчик, но ведь ему было где-то в районе шестнадцати, почему бы и не влюбиться. Имел ли я право сказать ему на своем опыте, что это влюбленность? - Нет ничего ненормального в том, что тебе хорошо быть с кем-то рядом, - воистину философски произнес я. Миллард хотел вырваться. Да уж, ничего ненормального, если это кто-то заведомо человечный, эмоциональный и нежный, как Гораций, но вот я себе ничего оптимистичного сказать не мог. - Да ты не понимаешь, - я вдруг ясно осознал, что Миллард навис надо мной. Странное такое ощущение. – Можно тебя поцеловать? – произнес он шепотом в одно слово, так что я не сразу удивился его вопросу. Не успел я особо сформулировать, что я вообще-то не и как бы совсем, как к моим губам прижались теплые, мягкие и совсем испуганные губы. – Ну вот если бы я был ненормальным, я бы должен был и от тебя… Он замолчал. Мне было его даже жалко. - Миллард, - я позвал его, и он вдруг бессильно плюхнулся прямо на меня всем своим весом. Его голова лежала на моем плече. Пришлось погладить его, как маленького ребенка. – Ты ни перед кем не должен отчитываться, почему и за что тебе кто-то нравится, и тем более никто не имеет права говорить, нормальный ты или нет. Если кто-то чрезвычайно приятен тебе, то это не значит, что нужно избегать этим наслаждаться. - Да я не могу больше просто сидеть рядом, я иногда думаю о… - Он снова замолчал. Я даже плечом ощущал, как горят его щеки. - Я думаю, тебе стоит просто постепенно оказываться все ближе и ближе. И тем более если так суждено, Гораций это увидит, - успокаивающе произнес я. - Кого увидит, меня увидит? – усмехнулся Миллард. – Он почти никогда не видит сны о тех, кто ему дорог, а я так вообще невидимый, нет никаких шансов, что он об этом узнает. Джейкоб, что мне делать? – спросил он искренне. Да если бы я знал, как будто у меря ошеломительные успехи. - То же, что и всегда, - предположил я. - Я не могу больше, я ведь могу натворить каких-нибудь дел.., - И это будет самый правильный момент. Это могло бы сработать с Горацием, ведь он и так производил впечатление совсем не типичного мальчишки, а тем более сильно зависел от Милларда. Любая эта глупость лишь сыграет им на руку, но не мне. А что делать мне? Я не могу идти напролом, но и ждать не могу. Я пьянею от прикосновений к нему, но должен дозированно приучать его. - Ты уверен? – уточнил Миллард. - Абсолютно, - кивнул я. Лежа вышло не очень убедительно. - Ладно, прости, я просто должен был проверить, - Миллард слез с кровати, судя по звукам. – Ты правда очень приятный, Джейк. Тебе очень хочется верить. Я был бы рад, если бы ты остался вместе с нами. - Вполне вероятно, - до тех пор, пока я не пойму, что я хочу сделать с Енохом и как долго буду способен это делать. – А каким был Эйб? Каким, что ему удалось так быстро завоевать доверие Еноха? - Ну, он был таким, каким ты хотел его видеть. Он знал, что тебе нужно, о чем ты хочешь поговорить, и с ним было очень просто, поэтому все так дрались за него. У него был подход к каждому из нас, - произнес Миллард, шлепая босыми ногами к двери. – Но на самом деле он разговаривал с нами только тогда, когда сам этого хотел, а в остальное время бывал груб. - И почему же он так поладил с Енохом? – я старался звучать не особо заинтересованного. - Я не знаю. С Енохом тогда не так сложно было поладить, его было не заткнуть. Так что если ты в его присутствии терпел и молчал, то уже считался другом. Но это было невыносимо, жуткие дни, - Миллард открыл дверь. – Однажды Эйб сказал мне, что я слишком сильно давлю на Горация своим вниманием. Я месяц к нему не подходил, а потом у Горация опять были эти приступы, так что я не фанат твоего деда, ты уж прости. - Спасибо за честность, - ответил я, оставаясь наедине со своей задумчивостью. Болтливый Енох? Это звучало просто как нечто невозможное. Я попытался представить его в общении, открытого, яркого, с миллионом вычитанных им фактов, с желанием делиться ими и с огнем в глазах. Что нужно было сделать деду, чтобы уничтожить в нем все это на многие года после? Что? Поэтому в нем есть эта амбивалентность педанта и творческой личности, одна из которых постоянно давит другую? Неужели когда-то он был единым целым, когда-то его было легко привязать к себе, стоит только послушать? Если тот Енох жив в нем, как во мне прежний Джейкоб, то я могу использовать это осознанно, хотя ведь именно этим просто чудом добился от него попыток разговаривать. На следующее утро я был твердо убежден, что выведу Еноха на какой-нибудь монолог, но он молчал. Молчал по пути в настоящее, по пути на пароме, даже в пригородном поезде. Как хотелось спросить его напрямую. Раньше я думал, что он просто потерял друга из-за факта моего рождения, но теперь я в сомнениях, потому что такое не заставляет так насиловать и убивать собственную личность. Я сидел возле окна прямо напротив него, и мне хотелось бы давать ему свое желание помочь хотя бы взглядом. Он ежился, завернувшись и в свой обычный свитер, и в огромную куртку. За окном природа готовилась встречать зиму, и редкий снежок пролетал мимо огромных окон поезда, демонстрируя замерзшие и покрытые инеем поля. Я заметил, как его трясет. - Ты в порядке? – глупый вопрос. Конечно, он кивнул с неизменной досадой. Я вспомнил о его желании и снова замолчал. Лично мне было жарко в моем пальто, тем более что под моим сидением как раз был радиатор. Я решил, что Еноху он нужнее, но словами его заставить что-то делать почти невозможно. Пустая пригородная электричка несла нас к Лондону с огромной скоростью, и ровно с такой же скоростью двинулся я в свое нехитрое задание усадить Еноха на свое место. Но когда я взял его за руку, чтобы перетащить, я едва не отдернул ее. Он был настолько холодным, насколько не бывает живое существо. - Енох, ты ледяной, - уточнил я, и Енох поморщился. – Почему? - Да потому что скоро Хэллоуин, - произнес он сквозь зубы. - В смысле, это же просто праздник, - спросил я удивленно, когда он все же пересел. Я никак не мог отпустить его руку. - Как и Рождество, ну конечно, - иронично заметил Енох, уставившись в окно. - Расскажи, пожалуйста, - с нажимом попросил я. Господи, да она на просто холодная, я даже не знаю, как это назвать. Мне показалось, что сколько слоев не намотай, она настолько не отдает тепло, что не способна согреть сама себя. - Нечего рассказывать. Это их день. А для них я свой, - коротко произнес он. – Это временно. Утром и вечером. Пока. - Но в петле же третье сентября, - удивленно пробормотал я. Енох хотел отнять руку, но я не позволил, накрыв ее второй. - У них нет времени, которое можно закольцевать. У их душ есть свой цикл, и имбринам его не обмануть. Вероятно, как и наши странные души. Поэтому мы ощущаем и осенние депрессии, и весенний подъем, и особенности своих сил, даже если у нас всегда третье сентября, - наконец соизволил он ответить. – Отпусти меня, Портман, теплее мне не станет. - И что, в Хэллоуин ты умираешь? – уточнил я, не собираясь мириться с тем, что он не верит в мои способности радиатора. Я просто очевидно собирался сотворить какую-нибудь глупость, нужно было просто тщательно продумать, какую. - Да, - коротко ответил он, не смотря на меня. - Каждый год с десяти до полуночи. Потом все становится как раньше. Пожалуйста, отпусти, - ровным тоном произнес Енох. Но я прямо видел, как здорово его трясет, и это было выше моих сил. Глупость – она ведь не может быть обдуманной, поэтому я сделал первое, что пришло мне в голову. Я перетащил его руку под свое пальто, под все слои собственной одежды, и мне было просто адски холодно, когда я прижал его ладонь к своему животу. Он тут же попытался вырвать ее, отодвинувшись от меня. - Не глупи, - почти рявкнул я. – Отпущу, только если честно скажешь, что не помогает. И я уставился злым и упрямым взглядом прямо ему в глаза. Я уже думал, что именно так он и скажет, но он вдруг отвернулся, делая вид, что все это происходит не с ним. Значит, теплее. Я вдруг заметил, как неуверенно он вытащил вторую руку из кармана. Я моментально перехватил и ее, переживая неприятную волну дрожи недовольного тела. Он смотрел поверх сидений на раздвижные двери, словно боялся, что кто-нибудь войдет в вагон и пройдет мимо. Енох устал от своего холода, и все равно считал все это неприличным и неправильным. Он опустил взгляд на пол. Я напрягся, когда его ладони еще сильнее прижались ко мне. Насколько же ему плохо, если он против ненависти, против неприязни ко мне, против проблем с личным пространством все же греет об меня руки? Мне было больно понимать, как сильно я готов обнять его, спрятать под всей своей одежды и греть столько, сколько смогу. Ему приходилось сидеть ко мне лицом, и это здорово угнетало его. Енох выглядел так, словно происходящее было просто невыносимо. А мне было чертовски хорошо и одновременно – жутко обидно. Ведь я лишь хочу ему помочь, почему он все равно выглядит побитым? Я заставил его перевернуть руки тыльной стороной, обхватив своими. В этом было столько болезненного удовольствия и правильности, что я бы орал, пытаясь спросить у него, почему он не чувствует этого. Его руки ощутимо теплели, и хотя они вообще не двигались, я обхватил их своими, почти медвежьими, с широкими ладонями, против его узких и худых кистей. - Спасибо, хватит, - довольно уверенно произнес Енох. Его спасибо выглядело совсем не как благодарность. Мне не хватило, но пришлось отпустить. Его в самом деле уже не трясло, так что он отвернулся к окну, по-прежнему съеживаясь во всех слоях своей одежды. Енох, ну почему же мне так невыносимо нужно защищать тебя? Оставшийся путь мы все так же провели в молчании. Я думал о том, что несправедливо распределение странностей, моя вот мне жить не мешает, а его заставляет умирать каждый год. Хуже всего то, что я не смогу нормально смотреть на то, как он замерзает. Я натворю много глупостей, и не все сойдут мне с рук так легко, как это. Наверное, он терпит просто потому, что я проиграл ему несколько дней отдыха от себя после. Да как я могу быть настолько противен? Захотелось вдруг в порядке шоковой терапии сообщить ему о том, что я имел честь испытать поцелуй невидимки, который влюблен в Горация, как я в Еноха. Как же нереально перекосит его лицо. Потом я вспомнил о презрении, которое видел в больнице. Да он вообще больше ни слова нам не скажет. Я играю в казино, где не бывает выигрыша, потому что это невыгодно. Если ему противна сама мысль о таких отношениях, на что я надеюсь, на гормоны подросткового возраста? Да Еноху их определенно не досыпали, хотя я все же ощущал призыв его тела. Оно… оно как будто бы тащило Еноха ко мне, а он сопротивлялся. Или я придумываю. Я потратил всего двадцать минут на поиск ближайшего салона. Стоило мне включить смартфон, как он запиликал. Родители, счета, ничего интересного. Рики. Даже читать не буду, стыдно почему-то до сих пор. Он ведь хороший парень. Почему я не влюбился в него? Потому что у него нет непослушных кудрей, нет изящности, недоступной ни одному парню нашего времени, нет удивительной уникальности противоречия и тайны внутри него? Я не знаю. Я не знаю, почему я влюблен в Еноха. Он здорово напряжен. Мне вдруг открылась правда о том, что до меня он мог вообще не знать о татуировках. Я почувствовал себя прямо идейным вдохновителем. Мне не терпелось узнать, какой знак появиться на его теле и будет еще сильнее сводить меня с ума тонкой гранью чернил и белоснежной кожи, абсолютно не тронутой временем. Я осознал, что это будет испытанием не только для него, слишком поздно. В тот момент, когда он выбрал этот простой, сумасшедше правильный для него символ бесконечности и сел в кресло, предоставив целиком разрисованному накаченному мастеру в перчатках свое запястье, я понял, что это конец. Он мог выбрать что угодно, любую часть тела, но почему-то – это хрупкое, тонкое запястье, кожа на котором просвечивает и демонстрирует синеву каждой вены. Запястье, которое демонстрирует всю его уязвимость для меня, все, что я так отчаянно хочу защищать в нем. Я ревновал несколько томительных секунд перед тем, как Енох закатывал рукав, демонстрируя это мое запястье кому-то еще, мое и только мое. Но после у меня не было ни единой возможности вернуться к ревности. Я стоял столбом и смотрел, как игла этой навороченной машинки впервые пронзает его кожу. От его слабой дрожи, его ответа на боль я испытал ее сам, тут же схватившись за свое запястье. Но это был лишь призрак знакомой мне боли. Он закусил губу, закрывая глаза. Мое сердце пропустило удар. Ему было больнее, чем мне. Я не знал, так ли низок его порог боли, либо это просто более нежное место, но боль явно читалась на его лице. Он едва заметно морщился, не открывая глаз. Это было неплохо, потому что я выглядел абсолютным бараном, который пялился на чудо света, ему недоступное и непонятное, но от этого не менее прекрасное. Когда игла дошла до одной из вен, на его запястье наконец выступила темная капля крови, и Енох запрокинул голову, молча переживая боль. От танца мышц его шеи я был вынужден сесть. Все во мне тонуло в невыразимом восхищении каждой чертой его тела, которое подписывалось знаком безнадежности, бесконечности, изящной восьмеркой ложась на его руку. Я больше не могу не думать о том, что я хотел бы целовать каждый миллиметр этого рисунка, обещая все исправить. Я должен дать ему то, что он хочет, вытащить его из петли, не знаю как, даже если это невозможно. Я не могу видеть, как он страдает в этой петле. Постепенно он привыкал к боли. Расслаблялся, снова откидываясь на спинку кресла. Енох приложил руку к виску, словно у него болела голова. Я с трудом перевел взгляд на его руку, над которой так странно аккуратно работал такой здоровый дядька. И хотя Енох больше не выглядел изумительно подверженным боли, я как в первый раз в машине начал переживать это снова и снова. Моя фантазия восхищалась им не меньше моих глаз, и мне становилось просто плохо от того, насколько он не принадлежит мне, хотя в душе я твердо знаю, что он мой. Это должен быть просто вопрос времени. Если он так реагирует на боль, как он выглядит под властью удовольствия? Я закрыл лицо руками. Хватит. Мне просто больно думать об этом, хотя это здорово возбуждает. Его лицо способно на незнакомые мне яркие эмоции, и я должен сделать все, чтобы увидеть их. Может ли он быть просто обжигающе искренен под всем этим бременем времени и поступка деда? Сойду ли я с ума, открыв ящик Пандоры его чувственности, осколки которой я так заботливо собираю? Мне нужно выйти на улицу и подышать воздухом. Ладно, покурить. Покурить, или я не знаю, что сделаю. Я вышел в полумрак раннего предзимнего вечера. Было холодно, наверное, не знаю, я горел увиденным. Я так увлекся, восстанавливая в памяти каждую секунду его сильного ответа на боль, что не услышал звонка. - Джейк, тебя ищут. Я непонимающе уставился на экран. Номер незнакомый, но голос Рики я узнаю из тысячи. - Кто? - Какие-то люди с удостоверениями, я не знаю. Будь осторожен. Ну, я не образец законопослушности, мало ли, где и кто застал меня с оружием. Меня вообще не взволновал этот звонок. Я спокойно докурил, благодарный Рики за то, что мне уже не хочется насиловать Еноха, после чего вернулся обратно в зал. Енох выглядел почти спящим, и в его огромном свитере даже не было видно, дышит ли он. Рисуноа был почти закончен. Он просто дьявольски подходил Еноху, то истончаясь до миллиметра, грозя порваться, то утолщаясь на боках этой падшей восьмерки, как защищается Енох от всех вокруг. Мне жаль терять эту татуировку из вида, потому что я уже люблю ее как часть Еноха. Он опускает рукав, а я расплачиваюсь. Она стоит просто копейки по сравнению с моей, и вскоре мы выходим на морозную улицу. Молчание продолжается как ни в чем не бывало. Мне отчасти грустно, но я погружен в свои извращенные зацикленные воспоминания, и мне почти горячо от каждого нового повтора. Если бы он так изогнулся подо мной. Одна мысль об этом бросает меня в опасную грань возбуждения. Если бы он только посмел прикусить свою чертову губу, я бы в тот же момент кончил, потому что это невыносимо. При всей своей дьявольской привлекательности он обязан быть неуверенным, смущенным, я не знаю, ну откуда ему знать все то, что я так ярко представляю в своей голове? Если у нас когда-нибудь первый раз, мне даже не нужно будет… Я даже додумать это не могу. В электричке я стараюсь прервать эту лихорадку нового витка зависимости от него. Енох снова напротив меня и снова молчит, так что я еду словно с фотографией вместо человека. Хотя он дышит и иногда моргает. Я хочу отключиться от фантазий. Я посмотрел на него внимательно. Удивительно, но он выглядел так, как будто ему было стыдно. Не знаю, так ли выглядит стыд Еноха и возможен ли он, но что-то с ним опять не так. - Енох, - я позвал его по имени, и это совпало с его: - Джейкоб. Это имя. Это мое имя! Мое имя. - Я не привык к общению. Мне нужно время, - с трудом произнес он, все так же не глядя на меня. Джейкоб. Да я в раю.