Дни Еноха

После трех лет вечной гонки и постоянной охоты мне оказалось не так трудно привыкнуть к размеренной жизни и пустой трате времени. Я становился проще, теряя всю свою напускную взрослость и самостоятельность. Мне было совсем не трудно проваляться в постели лишний час. Особенно если это постель Еноха. - Когда она умерла, мне было девять лет, так что я помню, какой был траур, - говорил Енох. – По всему Лондону неделю не было никаких праздников, а все бары закрывали в девять. Правда, это никому не мешало напиваться. - Я вообще ничего не знаю об истории Англии, - на всякий случай уточнил я, и Енох не стал награждать меня эпитетами вроде тупорылого осла. – Так что я все равно думаю о Елизавете, очень милая бабушка. - Понятия не имею, о ком ты, - нахмурился Енох. – Для Англии Виктория всегда будет символом процветания и научного прогресса, семейных ценностей и традиций. Не было причин ее не любить, она никогда не становилась центром скандалов, а после смерти мужа так и жила одна. Из-за нее полвека все ходили в черных платьях и костюмах. Больше я ничего не знаю, - вдруг закончил он. Я повернул голову. Енох лежал на кровати на довольно приличном расстоянии от меня. - Я почти поверил в твои глубокие познания в истории, - проворчал я. - Монашки не особо чтут историю, в основном Библию, - мрачно ответил Енох. - Тебя учили монашки? – безмерно удивился я. - Слишком дорого было ходить в школу, - совсем глухо произнес он. – Меня учили в другом месте. - Это твоя вторая петля? – попробовал я перевести разговор на гораздо более интересную тему, но он явно не хотел об этом говорить. – Господи, ладно, давай про свой тиф, - простонал я, но больше для вида, потому что мне было все равно, о чем слушать: о королеве Виктории или о брюшном тифе, который убил и ее мужа – ее же кузена, кстати говоря – и ее сына. Енох усмехнулся, хотя в последнее время его усмешка все больше становилась похожа на улыбку. Когда я впервые увидел нечто похожее на улыбку вчера вечером, когда умудрился ляпнуть что-то анатомически правильное, я не смог уснуть. Сегодня я видел это уже дважды, и никакого облегчения моей влюбленности в него мне это не принесло. Я с трудом перевел взгляд на потолок. - Тебе совсем не интересно, - констатировал Енох. - Но мне нравится слушать, - я едва не сболтнул «тебя». Енох был кладезью тысячи и одной историй, самых разных, которые иногда приходили ему в голову в случайном порядке. Говорить самому ему было трудно лишь в первый день, но сегодня он с лёгкостью отвечал мне или начинал рассказывать сам. Ведь он делал это с удовольствием. - Я верю только в выгоду, - Енох склонил голову в мою сторону и посмотрел в ответ на меня. В тот момент я почти поверил в то, что он знает обо всем, что я испытываю рядом с ним. Не может не знать, ведь он чертовски умен и чрезвычайно наблюдателен, как можно пропустить мой взгляд, в котором сильное чувство к нему написано большим шрифтом? - Ладно, тогда я слушаю какую-нибудь увлекательную историю, а ты отвечаешь на вопрос, - смирился я со схемой нашего общения. - А категория? – полюбопытствовал он. Енох смотрел на меня с каким-то… слабым оттенком веселья. - История медицины, - подумав, решил я. - Тогда про Флеминга, - не думая ни секунды, решил Енох. У меня было подозрение, что если бы я сказал «про холеру», он все равно решил бы мне рассказать про какого-то Флеминга. Я устроился удобнее, заложив руки за голову. – Одно время в газетах писали историю, которая потом будет опровергнута самим Флемингом, но во время Второй Мировой у Черчилля было мало народной поддержки из-за того, что он пропустил угрозу Гитлера и до последнего не верил, что немцы нападут. Поэтому когда на фронте появился пенициллин, спасавший жизни солдат, журналисты поспешили связать его чудесное появление с именем Черчилля, чтобы реабилитировать его имя. Тогда в газетах написали чудесную сказку о том, что в детстве маленькому Черчиллю не повезло убежать в лес и попасть в болото, откуда его вытащил отец Флеминга. В благодарность отец Черчилля отправил сына Флеминга, Александра, учиться на врача согласно его мечте. Это доброе дело, писали они, позже вернулось Черчиллю чудесным спасением от пневмонии уже в сорок третьем именно благодаря пенициллину. На деле же это просто отличный рекламный ход, вот и все. - А пенициллин – это? – рискнул спросить я. - О тебе невозможно составить хорошее мнение, - в меня вдруг прилетела подушка. – Антибиотик, любое воспаление, от уха до почки, все можно было им лечить и успешнее, чем сульфаниламидами! А. Да, конечно, так понятнее, сульфаниламидами. - Откуда ты знаешь это, если петля существует раньше? – спросил я, обнимая подушку. - Миллард приносит мне газеты иногда. Видимо, Миллард все же был наиболее лоялен к Еноху. - Давай свой вопрос, - великодушно произнес он. - Я боюсь пауков, - выпалил я. - Это не вопрос, - фыркнул Енох. - Чего боишься ты? – поспешил добавить я. - Высоты, - легко признался он. Я знаю, я видел… - А как же ты прыгаешь? – догадался спросить я. - Через страх, - уже нехотя ответил Енох. – Страшно не прыгать, страшно там быть, а сам прыжок – это как побег. Так что самое трудное – это долго там стоять. Чем перед тобой провинились пауки? – не меняя тона, перешел он к вопросу. - Всем, это просто жуть, - признался я. - А пустота – это шедевр? – уточнил Енох. Я не сдержал смеха, заглушив его подушкой. Когда я стащил ее с лица, я мельком увидел то, к чему совсем не был готов. Он улыбался. Слегка, как бывает, когда улыбка уже исчезает, с намеком на ямочки посреди его иррационально существующих вместе с острой линией скул щек. Я не помнил, о чем мы говорили. Его улыбка была чем-то потрясающим, каким-то необъяснимым сокровищем, которое я обязан был сберечь в памяти и попробовать вызвать еще раз. - Я хотя бы знаю, что пустота точно хочет меня сожрать, а что от меня хотят эти.,. – я сделал вид, что вздрогнул, хотя вообще думал не о пауках. Он посмотрел на меня, как на идиота, но его улыбка вдруг стала почти явной. У меня пересохли губы. От неизвестно откуда взявшегося волнения я на всякий случай еще раз накрылся подушкой. Было жарко, но помогало. - Ты им не нужен, Портман, - услышал я его странный, непривычный тон. – Они вообще не умеют думать, но ты не муха, чтобы их привлекать. - Если по мне проползет подобная тварь, я умру на месте, - вполне уверенно произнес я. Я осторожно выглянул из-под подушки – нет, больше не улыбается, слава богу, это как прямой выстрел в сердце и маленький инсульт для мозга. - Неужели пауки страшнее тварей? – спросил он с интересом. – Как выглядят пустоты? - Ну как… Не знаю, чем-то напоминают людей, только глаза у них все красные, с гноем вонючим, а во рту по три щупальца с двумя рядами акульих зубов, - подумав, попробовал описать я. – Они, конечно, пугают в первый раз, но сейчас я к ним привык, как к гризли там или акулам. - Вряд ли в мире есть еще хоть один подобный уникум, который сравнит пустоту с гризли. - Это что, комплимент? – с наигранным подозрением спросил я. - Комплименты говорят девчонкам, но если учесть твой девчачий страх.. Этого я не выдержал. Ну и наглость, кто-то может и состоит из клеток и тканей, а Енох – явно из вредности и наглости. Я перекатился по кровати, оказываясь над ним. Енох сложил руки на груди, ожидая моего ответа. - Да ты и пяти минут над обрывом не простоишь, - почти прорычал я. - Не думаю, что ты вообще войдешь в контакт с пауком, - парировал Енох. - Значит, пойдем это выяснять, - решил я. - И так понятно, что я выиграю, - его усмешка уже не напоминала улыбку. - Разбежался, - я ткнул его прямо пальцем в нос. От этого нехитрого жеста он вскипел, как электрический чайник, толкая меня в бок. Я рухнул на кровать, пытаясь откатиться от его рук, которые тыкали в какие-то просто сверхболезненные места. Тут он обнаружил, что я ненавижу щекотку. Сильнее, чем пауков. Я пытался отпихнуть его от себя всем, чем только мог. Это была просто пытка, и все мое тело защищалось, страдая от этой еноховской щекотки. И хотя я ерзал, как гусеница, по его кровати, Енох все равно умудрялся меня мучить. Меня тянуло одновременно смеяться и молить о пощаде, это было ужасно. - Да отвали ты, - наконец простонал я, уже не в силах избежать его пальцев на своих ребрах, он победоносно завис надо мной, самодовольно усмехаясь, как будто победа далась ему слишком легко. Он то не знал, что я наслаждаюсь его весельем не меньше, чем его близостью. От легкого румянца на его щеках от быстрых движений у меня болит уже не просто сердце, но и живот, и руки. Хорошо, что он не улыбнулся. Он улыбнулся. - Ты такая девчонка, Портман, - фыркнул он. И никакая улыбка не спасла его от моего гнева. Я девчонка? Я?! Я был всерьез обеспокоен тем, как бы его не ударить. Он еще не понял, что серьезно задел меня, и я успел спасти его лишь от рефлекторного удара. Я толкнул его на кровать, легко обездвижив собой. Одна моя рука с легкостью сжимала оба его худых запястья. Я был так зол, что почти не страдал от этого положения. На лице Еноха было написано удивление. Он даже не сопротивлялся, как будто не ждал, что эта его миллионная насмешка вдруг разбудит во мне монстра. Но я… наверное, я просто слишком хорошо вспомнил того бесполезного Джейкоба, который отнял у меня всю мою жизнь. Вот он – девчонка. А я другой. - За языком следи, - с трудом удерживаясь от чего-то более матерного, произнес я. Мне было трудно сдержать всю эту волну ярости, рожденную не только им, сколько моими собственными воспоминаниями, и, может быть, я даже причинил ему боль своей хваткой. - Ты ненормальный тормоз, я тебя обзывал уже тысячу раз, - почти обиженно пробормотал Енох. Я отпустил его, потому что яростьь уходила, и возвращалось это, это гадское, расплавляющее и размягчающее меня чувство, из-за которого я становился слабым. - Так не надо, - с усилием произнес я, почему-то приходя в ужас от воспоминаний о той, беззаботной жизни. Я не хочу больше быть таким инфантильным, таким бесполезным. - Ну извини, у тебя же на лбу твой анамнез не написан, - он сел, неосознанно потерев запястья. Мне вдруг стало стыдно. – Я не хотел, - тихо добавил Енох, мрачно меня разглядывая. И вдруг я осознал, что могу и хочу рассказать ему то, кем я был, о том человеке, который просрал всю веру в деда, который потратил столько лет зря, разбалованный деньгами и хорошей жизнью. Я не мог найти слов, чтобы объяснить, почему мне так отвратительно тошно вспоминать о том Джейке, но мне показалось, что он и так понимал. Енох слушал меня, не сводя с меня взгляда, но это совсем не мешало мне говорить. Это было легко, немного сжато и неловко, как будто на самом деле мне было просто стыдно за то, каким я был. - Он боялся их, как и все, - вдруг произнес Енох. Я непонимающе посмотрел на него. – Эйб, он никогда не признался бы в том, что чего-то боится. - Мне никогда не стать таким… - И поэтому он был лицемерным, - вдруг довольно грубо закончил свою мысль Енох. Я уже не понимал, что происходит. До сих пор я был уверен, что он переживает потерю деда до сих пор, но сейчас в его голосе прозвучала такая ярость, что я опешил. - Пойдем, - вдруг произнес он, быстро слезая с кровати и хватая свою неимоверно большую куртку. - Куда? – тупо уточнил я, хотя это было просто из желания выглядеть нормальным. Я пошел бы за ним туда, куда он скажет, в любое время дня и ночи. - Бороться со страхами, - ответил он моим любимым тоном для дебила. Ну конечно, куда нам еще идти среди ночи. Только бороться со страхами. И если его страх имел конкретную локализацию, то где в темноте найти мой? Енох легко сбежал по лестнице, и она почти не скрипела под его весом, а ведь мы были почти одинаковы. Я же сбежал как слон. Он вел меня в полумраке под далеким ревом самолетов немцев, и у меня не возникло ни единой мысли о том, что мы вообще-то не знаем, куда упадут бомбы до перезагрузки петли. Но, похоже, Енох знал. Он шел быстро, а я едва поспевал за ним, ничего не различая среди окружающих меня кустов. Я спотыкался и видел лишь серую полоску его свитера под курткой впереди. Наконец он привел меня к тому самому обрыву, с которого мы прыгали несколько раз. Он встал, как вкопанный, не отрывая глаз от подсвеченного далекими взрывами бомб над Лондоном горизонта. Сколько нужно было взорвать, чтобы он светился с такого расстояния? Внизу яростно шумели волны, мечтая снести эту скалу словно сильнее, чем обычно, и камень под нашими ногами гудел от приближающихся машин нацистов. Это было, если честно, не самое лучшее время для прогулки. Но я интуитивно догадывался, что этот момент – один из многих, который позволит мне разнести образ моего деда в голове Еноха. Лицемерный. Разве мой дед был лицемерным? Я не знаю. Я не знал его тогда. Знал ли я его вообще? Я вдруг понял, что Енох уже на самом краю. В далеких всполохах взрывов его лицо выглядело напряженным. Я подошел ближе, встав рядом с ним. Такая высота заставляла нервничать и меня. - Я ведь знаю, что не умру, - прошептал он на грани слышимости. – Но она все равно чертовски пугает меня. Я молчал. Я должен был ждать, прекрасно понимая, что он испытывает: липкий, безотчетный страх, почти панику, не поддающуюся силе разума, страх необоснованный, покоряющий тело и сознание, заставляющий убегать. Но Енох стоял, перестав даже дышать, вглядываясь вниз словно в лицо врагу. Чем дольше он стоял, тем тяжелее ему было. Я не видел этого, но достаточно был с ним рядом, чтобы понимать, что он просто в панике. Он не должен справляться с этим сам. - Нет, - я хотел сжать его руку, снова стремительно холодеющую к вечеру, но он не позволил. – Это только мое дело. - Ты не обязан делать это в одиночку, - возразил я. Это не тот страх, который легко подавить, это страх нашей души, который рожден с нами и ничем, абсолютно ничем не обоснован. Я попробовал еще раз аккуратно коснуться его запястья, и Енох позволил мне это. Вдалеке рванула первая бомба, ощутимо встряхнув землю. Енох пошатнулся и так сильно сжал мою руку, что я рефлекторно поймал его за плечо второй. Как сумасшедший он смотрел широко открытыми глазами вниз, как будто не мог оторвать взгляд от пустоты. Опасность свалиться туда случайно, от взрыва бомбы, здорово потрясла его. - Если грохнемся, то грохнемся вместе, - жизнерадостно и философски заметил я. - Выберу котел от тебя подальше, - пробормотал он. - Я попаду в Рай, - возразил оптимистично я. - Таких, как ты, туда не берут, - сказал Енох, оттолкнув меня. Меня словно грязью полили и гнилыми томатами приправили. Он опомнился, взглянув на меня неуверенно. – Ты убивал, - пояснил он уже мягче, и я подумал, что это из-за его учительниц-монашек. – И я убивал, - совсем великодушно добавил Енох, смотря в пустоту перед собой. Он сел на землю, закрывая лицо руками. А я уже и не знал, можно трогать его или нет. Упала вторая бомба, третья, и я слегка оглох. Что-то вспыхнуло в лесу слева. Я разглядел всполохи огня среди деревьев. Еще немного, и петля перезагрузиться. Но я впервые был в сердце бомбежки, и это было волнительно. - Ты ведь не боишься пауков, - сказал Енох. Я с досадой наблюдал за самолетами надо мной. Наблюдательный засранец, ходячий детектор лжи. – Но я почти тебе поверил. - Я их боялся, - в свое оправдание сказал я. - Чего ты боишься на самом деле? – спросил Енох угрюмо, глядя перед собой. Чего я боюсь? До потери сознания, до бешеного пульса, до рефлекторных действий? Потерять его. Никогда больше не увидеть, как он улыбается мне. Он вообще когда-нибудь смеется? Я боюсь никогда не узнать, что случилось между ним и Эйбом много лет назад. Боюсь, что не стану для него кем-то столь же значимым. Боюсь стольких вещей, что сам от себя в шоке, потому что до приезда сюда мне было нечего терять. Я смотрел бездумно на пожар в лесу, смотря, как он противоестественно угасает, и вдруг тень от бомбы летит обратно. А мы не должны оказаться в кроватях или что-то в этом роде? - Остаться в одиночестве, - вру я, хотя это правда в каком-то смысле. Одиночество, рожденное его отсутствием. - Разве это страшно? – спрашивает Енох искренне. - Панически. Он посмотрел на меня исподлобья, а я успокаивался от этого нового открытия. Я никогда ничего не боялся так потерять, как Еноха. Со всей его еще закрытой от меня чувственной натурой он был аккуратным сундучком с сокровищами, которые я так хотел открыть. Иногда он рассказывал с такой эмоциональной силой, что я мог только гадать, с какой же силой он способен любить. - Мне этого не понять, - признался Енох. - Пока, - уточнил я. Енох пожал плечами. - Тогда это не справедливо, - решил он. – Тебя нельзя поставить перед лицом твоего страха. Вообще-то один раз я его уже испытал. - Можно, если попробуешь себя убить, - я не знаю, зачем я ляпнул это. Енох посмотрел на меня со смесью непонимания и изумления. Он неловко спрятал руки в карманы, смотря на меня с подозрением. - Причем тут я? – с осторожностью спросил он. Я уже жалел, ведь это было явно лишним признанием. - А я с кем-то другим общаюсь? – слабой иронией я мечтал нивелировать его шок от моих слов. Придурок, мог и потерпеть. Нет, надо признаться. Идиот. - Я не знаю, - осторожно заметил он. Я вздохнул. Хреновый из меня партизан. - Просто давай без отчаянных прыжков без предупреждения? – предложил я. - Ну я не обязан отчитываться.., - Пожалуйста, я волнуюсь, - как можно спокойнее говорил я, хотя внутри у меня была буря из страха, паники и гнева на самого себя. Енох явно не знал, что мне ответить, и я вообще думал, что он сейчас нырнет со скалы, чтобы не продолжать этот момент. - Не геройствуй больше в одиночку, у меня мало шелковой нити, - зачем-то сказал он. Я, как традиционный тормоз, не сразу понял, что он говорит о моем эпичном сражении с плачевным результатом. Еще минуту я потратил на то, чтобы осознать, что ему не все равно в отношении меня. Еще сутки после я был как пьяный. Но в ту секунду он смотрел на свои руки, и слава богу, потому что я явно сиял, как лампочка. Я мог совершить что-нибудь очень глупое, и мне надо было срочно остыть. Я не знал, куда себя деть, как перестать смотреть на него с идиотской радостью влюбленного кретина. - Знаешь, как придумали вакцину? – спросил он неуверенно. - Понятия не имею, - с облегчением ответил я, плюхаясь на землю. Еще больше всяких интригующих фактов и скучных болячек, лишь бы не пытаться обнять его прямо здесь и сейчас, смущенного своим же признанием сразу после моего. Он явно переживал, не сказал ли это зря, но не мог же я ему сообщить, что могу летать теперь от того, что Енох не против моего существования и против моей смерти. А ведь еще недавно он заявлял, что лучше бы я вообще не рождался. - В эпидемию оспы Дженнер заметил, что доярки, работавшие с переболевшим скотом, не болели или болели очень легко. Его это настолько задело, что он решился на эксперимент и заразил мальчишку сначала коровьей оспой, а потом и натуральной, и это спасло мальчику жизнь… - В смысле он взял и заразил парня смертельно опасной фигней? – уточнил я, борясь с головокружением от своего невероятного успеха в отношении него. - Коровья оспа не опасна, - сообщил мне Енох, недовольный тем, что я его перебил. - А натуральная? – уточнил я. - Результат мир перевернул, - слегка раздраженно отозвался он. - Или убил бы ребенка? – продолжал я. - Жизнь одного или миллиарды? – Енох совсем забыл о своем смущении. - В тот момент вряд ли миллиарды дышали ему в спину, - сомневался я. - Если бы врачи думали только об одной жизни, мы до сих пор жили бы по двадцать лет, как в каменном веке, - проворчал Енох. – Выжил же мальчик. Обратно мы возвращались в полной тишине и темноте без всяких следов войны. Енох как всегда думал о чем-то своем, я же снова и снова пытался соединить все те важные слова, что он обронил мне за весь день. Почему он назвал моего деда лицемерным, если ненавидел меня за то, что из-за меня он отсюда ушел? Или он злился не из-за этого? Может быть, он злился потому, что я оказался совсем не похож на него, и ему было трудно менять мнение, которое он проецировал на меня? Енох, казалось, из тех людей, что определяют свое отношение к человеку по первому мнению или же по заранее составленному, и поменять его равноценно подвигу. И, похоже, Енох все же поменял его в отношении меня, хоть это далось ему достаточно трудно. Я начинал с Енохом, который чем-то напомнил мне себя, затем я увидел его ярость и пренебрежение, открыл в нем боль и совсем другую, почти убитую личность, и вдруг вижу новым, способным на общение, более открытым. Но все еще страдающим. Чем он болен? Что за болезнь такая, которая мешает ему нарушить свое одиночество? Вопросов меньше не становилось. Но я хотя бы знал, что он не оттолкнет меня с моей помощью, что он готов ее принимать, если не сейчас, то когда-нибудь. У меня было ощущение, что я пролез под самое первое его заграждение оскорблений и замкнутости. Сколько еще меня ждет впереди? - Я думаю, можно устроить маленький праздник, - произнес я как будто сам себе. - По поводу чего? – откликнулся Енох. - Ну Хэллоуин ведь, - ляпнул я, не подумав. В темноте я его не различал, но ясно представил, что значит для него мое бредовое предположение. - Они будут рады празднику, - довольно глухо произнес Енох. - А ты? – с осторожностью спросил я. Он не ответил. – Как это – умирать? - Холодно, - ответил Енох через несколько минут, когда я уже отчаялся услышать ответ. – Холодно, неправильно и очень страшно. - Ты же знаешь, что вернешься, - мне было трудно представить, что это значит. - Нет, откуда, каждый раз все идет иначе, - мне казалось, что он с трудом подбирает слова. Как будто никогда раньше он не пытался найти этому объяснение. – Не хочу об этом говорить. - Ладно, - не стал настаивать я. Праздник. Я всерьез задумался об этом. Я так глубоко задумался, что даже не услышал его прощания со мной. Моя комната все еще была безлика, но и неудивительно, ведь я почти не проводил тут времени. Праздник. С украшениями, костюмами, которые я буду рад купить каждому, какие они только захотят. С музыкой, танцами, чем-то вкусным, то, чего у меня никогда не было, ведь каждый Хэллоуин мы проводили на каких-то идиотских однотипных светских вечеринках. Я лежал на кровати и думал, какой костюм бы я хотел видеть на Енохе. А почему бы мне не спросить его об этом прямо сейчас? Я вышел из комнаты, вовремя вспомнив о том, чтобы постучать. Никто не ответил. Я вошел, обнаружив комнату пустой. Его куртка висела на месте, так что я посчитал, что он вышел в ванную или еще куда-нибудь. Я решил подождать и бродил по его комнате, то и дело натыкаясь взглядом на его блокнот. Прошло несколько минут, и Енох все еще не появился. Я посмотрел на его смятую кровать. Похоже, он все же ложился. Блокнот. Я открыл его, сражаясь со стыдом внутри. Почему я полез туда, ведь Енох не собирался ничего специально скрывать? Я надеялся увидеть там что-то об Эйбе, но там были лишь незнакомые и непонятные мне слова из все той же медицины. Я разбирал его хаотичный почерк с трудом, но все там касалось только вопросов к петле. Прошло много времени, спохватился я, где он? На кухне? Можно было уже два раза поесть. В ванной? Там нечего столько делать, и это я сужу по себе. Нужно ли мне его искать? Не такой важный у меня вопрос. И все же я беспокоился. Что-то я не помню, чтобы я раньше был таким беспокойным. Думаю, что это было связано с тем, что Еноха все больше захватывал холод, и он здорово страдал. А я ведь почти ничем не мог ему помочь. Я спустился на кухню, но там никого не было. Это многократно усилило мое беспокойство. Ну и куда идти? Ломиться в ванную? Могу попробовать открыть дверь. А там решим. Пришлось подниматься обратно. Я был уверен, что дверь будет закрыта, но она открылась. Было темно, и я сперва ничего не увидел. Щелкнул выключателем, не надеясь его увидеть. Я не сразу понял, что Енох все же здесь. Я ни о чем не думал, просто бросился вперед, позвав его громко по имени. Мне было некогда думать о том, что происходит. Все, что было в моей голове – один вопрос о том, что случилось. Енох не реагировал на мой голос, и я опустился на колени перед полной остывшей воды ванной. Мне пришлось напомнить себе о том, что он не может умереть, но это пугало. Пугали его посиневшие губы и полное, казалось бы, отсутствие дыхания. Все его лицо было каким-то застывшим, восковым и просто смертельно холодным. Я не имел права на панику. Приходилось звать его снова и снова, пытаясь разбудить его. Он не мог умереть. Я безуспешно думал только об этом. Не мог. Но выглядел так, словно… Умер. Я потряс его за плечо. Даже вода в ванной была теплее, чем он сам. Меня пугала даже эта тишина, нарушаемая плеском воды. Какого черта он здесь, почему в ванной, он что, так замерз, что пошел греться? Я не мог его оставить так, а потому попробовал вытащить из ванной, подложив руку под его голову. Мокрые пряди моментально прилипли к моей руке. Он проснулся. - Холодно, - только и пробормотал Енох, снова закрывая глаза. Я попробовал его поднять, и он резко вздрогнул, когда воздух ванной коснулся мокрой кожи. Енох оттолкнул меня рефлекторно, окончательно просыпаясь. Он обнял себя руками, пытаясь сдержать крупную дрожь замерзшего тела. – Твою мать, Портман, я только заснул, - прошипел он, весь сжавшийся, бледный и чрезвычайно усталый. - Спать в ванной – это нормально? – уточнил я. - Черт, да, мне иначе не заснуть, - он выкрутил кран горячей воды. Прямо под этот кипящий поток он не стал подставлять руки, терпеливо ожидая, пока вода нагреется. - Почему ты мне не сказал? – Я все еще не до конца понимал, что происходит. - А какой смысл? Чем ты мне поможешь? – Енох с некоторым облегчением сел ближе к теплеющей воде. - Как всегда, - неуверенно произнес я. Он криво усмехнулся. - Это мне больше не поможет, - сказал он отчасти грустно, опустив голову на свои же колени. Так холодно, что не может заснуть. Все это время, все эти года он переживал одно и то же каждый год, замерзая до смерти, и никто об этом даже не знал. А чем я помогу? Вообще-то, решение пришло довольно быстро. Я поднялся на ноги, выбираясь из ванной. Мне пришлось сбежать этажом ниже, а затем стучать в дверь Эммы как можно незаметнее, но так, чтобы она услышала. Через несколько томительных минут она открыла дверь, заспанная, в своем неприличном подобие пижамы. - Нужна помощь, - произнес я. Эмма посмотрела на меня сонно, сквозь путанные светлые пряди волос. Она потрясла головой, пытаясь проснуться. - Что случилось? – спросила она, впуская меня в комнату. - Нагрей меня, - потребовал я. Эмма посмотрела на меня в недоумении. - Чего? – переспросила она мягко, как будто посчитала меня лунатиком посреди сна. - Нагрей меня до тридцати девяти хотя бы, - попросил я ее еще раз. - Я только сжечь могу, Джейк, - с некоторым веселым изумлением произнесла Эмма. – Слушай, что происходит? - Надо, - не было времени объяснять у меня в моем представлении. Эмма вздохнула и заправила волосы за уши. - Ну ладно, но я не умею этого делать, - она пожала плечами. – Я же огонь создаю, а не тепло. - Мне очень надо, - я был упрям и абсолютно ничего не хотел слушать. Разумом я был наверху, с этим невыносимым и упрямым человеком, которому даже не приходит в голову попросить о помощи. - Джейк, я тебя обжечь могу, - она хотя бы не спрашивала, зачем мне понадобилось это посреди ночи. – Это что-то с Енохом? – с подозрением спросила она. Пришлось вкратце рассказать. Она была так удивлена, как будто действительно впервые об этом слышала. - Может быть, стоит его греть? – предложила Эмма. - Он вообще тепло не держит, - возразил я. - Ну, тебе виднее, - фыркнула она. – Будет, наверное, горячо, но ты кричи, если что. Она взяла меня за руки. Поначалу я ничего не ощущал. Эмам закрыла глаза и целиком сосредоточилась на своих силах. От ее рук шло слабое тепло, и она концентрировалась, нагревая меня очень равномерно. Тепло потекло по моим сосудам вместе с кровью, и вскоре мне было уютно тепло, словно под одеялом. Эмма нахмурилась, и тепло от ее рук возросло до температуры жаркого летнего дня. Это я уже ощущал с неприязнью, отчего мое сердце явно забилось чаще. Само по себе участилось дыхание. Еще через минуту я взмок, горя всем телом. Я был мокрым целиком и полностью, дыша как после спринта. Сердце билось, как сумасшедшее. Я был готов оттолкнуть ее, но пытался терпеть. Следом за невыносимым жаром меня вдруг накрыло сильнейшей волной неестественного холода, и я задрожал. Это было здорово похоже на какую-то сильную простуду. Эмме было тяжело, и ее руки дрожали вместе с моими. Меня затошнило. Комната вокруг поехала, и мне показалось, что она темнее, чем была. Еще немного, и я моментально высох, задыхаясь. Мой пульс участился так, что я уже не различал ударов. Я плохо соображал. - Эмма, Эмма, хватит, - пробормотал я, от жажды не в силах даже ворочать языком. - Ой, извини, - она отпустила меня, с любопытством разглядывая мое лицо, по ощущениям, расплавленное от жара. Мне хотелось снять с себя все, даже кожу. – Держи, - она всунула мне в руки стакан с водой, и я выпил ее так быстро, как никогда в жизни. Мутить перестало, но думал я вязко и медленно. Шел я, слегка пошатываясь. Меня то обдавало жаром, то здорово трясло. Я уже с трудом понял, что пошел на это добровольно. Добрался до ванной и прислонился к стене – сердце пробивало дыру в грудной клетке. Снова затошнило. Главное, чтобы это все было не зря. Я слишком громко хлопнул дверью. Все вокруг меня танцевало по окружности, темное и с какими-то мушками перед глазами. Я не сразу понял, что Енох смотрит на меня в немом изумлении. - Что случилось? – спросил он весьма отчетливо. Я забыл, как надо говорить. - Пошли, - только и смог пробормотать я. - Я не смогу там уснуть, - с досадой повторил он. - Сможешь, - с усилием добавил я свою фразу в наш странный диалог. Я сжал его руку, и Енох уставился на нее, как если бы у меня было щупальце. Мне некогда было спорить с ним, не было сил думать, мой организм очень хотел остыть. Я рывком поднял его, заворачивая в полотенце, и еще никогда координация действий не отнимала у меня столько сил. Он пытался мне что-то возражать, но я его даже не слушал. Тащил за собой, а он, кажется, меня материл. Ну или ругал точно. Мне не было сил сражаться с его сопротивлением, и я развернулся лицом к нему, мокрому, злому и ничего не понимающему. - Меня можно и нужно просить о помощи, - сообщил я ему, замечая, как его снова начинает трясти. - Да чем ты мне… Я дернул его на себя, заключая в объятия. Он уперся руками мне в грудь на несколько секунд, пытаясь выбраться. Как только до него дошло, что я представляю из себя подобие живого радиатора, он вдруг обмяк в моих руках, безвольно опустив голову на мое плечо. Это стоило всех неудобств. - Так неправильно, - услышал я его сбитый с толку, неуверенный тон. - Кто тебе сказал? – прорычал я, с радостью излучая все подаренное Эммой тепло. Он издал странный тихий отзвук облегчения и вдруг обнял меня в ответ, как обнимают что-то очень нужное, вцепившись в меня со всей доступной ему силой. Жаль, что ему нужно лишь это тепло, а не я сам. Енох молчал. Я осторожно двинулся в сторону кровати, ведя себя, в общем-то, просто как ходячий радиатор. Высокая температура помогала мне не думать ни о чем, так что в этот момент я просто помогал ему без лишних мыслей. - Ты не можешь со мной спать, - Енох снова отстранился, впрочем, так и не найдя сил до конца оторвать от меня руки. Он выглядел настолько несчастным, что я только злился. - А ты не можешь без меня, - возразил я. Ну, без моего тепла, но можно и исказить смысл в приятном значении. – Назови хоть одну причину, по которой я не могу помочь тебе уснуть. Я уйду сразу же, как ты уснешь, идет? - Если так, то ладно, - подумав, согласился он. Енох напоминал измучанного, усталого ребенка, над котором брал верх сон. Он уже вряд ли понимал, что перед ним я, и я же собираюсь лечь в его кровать и обнимать его, пока он не уснет. Енох так хотел спать, что растерял все, все, что делало его недоступным и непонятным. Он как робот забрался под одеяло, натягивая его до подбородка и не находя даже сил обнять меня. А я замешкался, потому что не знал, как лечь, чтобы это его не смутило и не напугало. Наконец я решил, что если я действительно ему нужен, то он сам устроиться так, как надо. Было что-то очень странное в том, чтобы лежать в чужой постели, с кем-то, кто бесконечно нуждался в твоей помощи. Я лежал без движения, не решаясь даже посмотреть на него. Енох лежал рядом, не открывая глаз. Под одеялом мне было просто невыносимо жарко. Я уже не мог терпеть, но и обнимать его без согласия почему-то не мог. Я предлагал ему помощь, не навязывал, и это было целиком и полностью его решение. Енох сел. Я смотрел, как он вытирает волосы. Было жарко, глупо и стыдно за то, что я не нашел решения, которое бы так не смущало его. В своем лихорадочном индуцированном состоянии я даже не заметил то, что он был обнажен. Как все люди, в общем-то, которые принимают ванну. Пришлось отвернуться лицом к двери, к нему спиной, ожидая его решения. А я ведь даже не думал, прося об этом состоянии, я не думал, что мне будет плохо, только о том, чтобы ему помочь. Лежать так и ничего не видеть было невыносимо. Меня все еще тошнило, и под одеялом было еще хуже. Еще немного, и у меня страшно заболит голова. Кровать вдруг едва заметно прогнулась. Я напрягся против воли, до кончиков ушей, до мельчайших волос на коже, моментально поднявшихся от волны панического холода. Томительные секунды он устраивался под одеялом. Похоже, я все это сделал зря. Мне казалось, что это правильное решение, что я не собираюсь ничем его смущать, только помогать, но вот сейчас, в его постели, я испытывал сам страшное смущение. Можно было нагреть что-нибудь еще. Грелку там найти. Почему мне в голову не пришло ничего более приличного? Как же меня мутило от температуры. Я не поверил тому, что его ледяные руки оказались на моей спине. Я забыл о жаре, об ухудшении состояния, обо всем. Я весь сосредоточился на неуверенном прикосновении его рук, которые осторожно продвинулись по мне. Все внутри меня страшно сжалось в этом мучительном знакомстве с ним. Я бы отдал все за то, чтобы увидеть его лицо. Ломаю ли я его? Может быть, я не оставил ему выбора, и он разрывается между потребностью в тепле и отвращением ко мне. Я холодел с каждым сантиметром, который преодолевали его руки. Они оказались на моем боку и вдоль другой моей руки, которую я подпихнул под подушку. В этой невыносимой тишине я отдавал ему весь жар своего тела, преумножая его своим непонятным смущением. Вынудил ли я его? Что, если завтра он снова не сможет разговаривать со мной? Я не мог нормально дышать. Как можно вообще лежать спокойно, когда рука настолько привлекательного для тебя человека лежит на твоей же груди, прекрасно ощущая всю аритмию, которую дарит своим местоположением? Хоть бы он списал это на жар. Другой рукой он накрыл мою под подушкой. Мне было плохо от вынужденности моего положения, в котором несмотря на всю близость, это было совсем не то, чего я хотел. Внутри меня что-то стремительно заболело, стоило мне ощутить, как все его ледяное тело вдруг прикоснулось к моему. И хотя я был одет, а он нет, в этом было столько доверия, что я горел заживо и без тепла Эммы. Нужно было дышать, но с каждым моим вдохом и выдохом его рука двигалась вместе с моей грудной клеткой. Она пряталась от моих глаз под моей футболкой. К черту. Я так не могу. Я стащил ее через голову, не в силах даже объяснить ему, если он вдруг спросит, что я делаю. Его рука под моей футболкой была чем-то невыносимым, еще хуже, чем просто на моей груди. Я переоценил свои способности. От его близости, такой доверчивой и такой умеренной, ведь он не прижимался ко мне полностью, лишь слегка касался, мне было слишком трудно делать вид, что мне это не нравится. От холода Еноха мне было чуть легче, но это были крохи по сравнению с тем, что я не собирался уходить, я просто не смогу оторваться от этого чудесного невообразимого объятия, которое таковым и не является. Я вообще не смогу заснуть. Его рука на мне расслаблялась, соскользнув с груди. Он засыпал так стремительно, что я мог не бояться неловкости между нами. Он засыпал так тихо, что это было понятно лишь по тому, как расслабляется его тело. От веса его руки на мне я никак не мог слезть с порочного круга мыслей о том, что же я наделал. Завтра я не смогу объяснить это все, а он ведь спросит. Его презрение я помнил отлично. Как теперь можно не понять, что я хочу от него? Ничего я не хочу. Помочь ему. Избавить от всей его непонятной боли, от этого холода. Я хочу его близости, его доверия, но если он ничем не сможет ответить мне, то я не буду настаивать. Быть рядом и не быть одновременно – самое мучительное, что только можно представить.