Дни Еноха

Снег таял на лице, лип к шапке, к пальто и дезориентировал. Я упорно шел танком по заметенной тропинке в снежном настоящем, пока за моей спиной раздавались писки и визги. Давно не видевшие снега Оливия и Клэр кидали снежками вдруг в друга, тогда как замотанный в несколько слоев и абсолютно невидимый Миллард просто валялся в снегу и смотрел на небо. Паром задержался из-за снегопада, и мы брели в дом странных детей уже затемно. Мы здорово задерживались, и нужно было как можно быстрее добраться и сообщить мисс Перегрин и остальным, что вся наша большая компания в безопасности. И стала больше. Я испытывал состояние, похожее на шок. Когда перед торговым центром Оливия выбежала прямо под колеса автомобиля, я испытал такой сильный страх, который никак не отпускал меня, хотя прошло уже несколько часов с тех пор, и она уже всецело отдалась играм в снегу. Я закрывал глаза и вспоминал, о чем думал в тот момент. Я не знаю, насколько чудесным совпадением было то, что рядом со мной стоял Рики. И он же был странным. Это не укладывалось в голове. Я заметил это по движению его руки, словно он поворачивал руль. Несущаяся на Оливию машина резко вильнула и едва устояла на всех колесах. Я видел, как он спас Оливию. Это никак, никак не укладывалось в моей голове – Рики, тот покорный помощник, человек, которого я так использовал, был странным, таким же, как и я, тем, кого я так безуспешно искал. Я бросился к Оливии, беря ее на руки, а он пытался уйти. Этого я никак не мог допустить. В моей голове был миллион вопросов и ни одного толкового. Как? Почему? Почему я не знал? В тот момент мое отношение к нему поменялось, но скорее в связи с тем, что я ощутил себя полным уродом. Я не просто пользовался им, как обычным человеком, я даже не увидел в нем странного. Рики был странным. Да это и через неделю в голове не уложится. Хотя что я вообще о нем знал? Он отрицал. Безнадежно, совсем не умея врать, он отрицал, пока не увидел рот Клэр на ее затылке. Больше никому из нас продемонстрировать свои возможности не представлялось возможным или вообще, или незаметно. Конечно, когда заговорил Миллард, то и о нем вспомнили, но уже после представления с Клэр. И Рики поверил нам, хотя и выглядел наполовину смущенным, наполовину изумленным. Клэр не вызвала у него страха или отвращения. Хотя о чем я, он же врач. - Чем ты управляешь? – спросил я его первым делом, и Рики отвел взгляд, как будто этот вопрос был ему неприятен. - Ничем, - отозвался он. Я вдруг заметил, как много похожего в нем и том тихом и замкнутом Енохе, которого я уже уничтожил. Разница была огромной – он все равно мне не нравился. – Машины, - ответил он наконец, когда я запилил его взглядом. – Могу немного корректировать их действие. Все странные дети были в восторге от нового человека, я же начинал испытывать что-то вроде стыда. Мы стояли так, перед торговым центром, минут двадцать, и каждый хотел познакомиться с Рики и выяснить, откуда мы знаем друг друга. Тут виртуозно отпихнул от неприятной темы я, заявив, что раз обещал всех накормить, то обещание свое исполню. Девочки были в восторге и позабыли о своем любопытстве, а Миллард мало чем отставал от них в своей эмоциональности. Это была странная поездка, ведь со мной не было Еноха, по которому я отчаянно скучал ровно до этого потрясения с Клэр, а Миллард видимо тосковал по компании Горация, которому приснилось, что его с нами нет. Переубедить его было невозможно, поэтому мы ехали именно такой компанией. И от этого детского сада я здорово устал. Я завел их всех в известную сеть быстрого питания, купив по набору с игрушкой, и даже Милларду, который вел себя на все двенадцать. Зато он здорово отвлекал девчонок. - Я хотел сказать спасибо, за счета, - наконец произнес Рики. Его взгляд меня напрягал – преданный, щенячий и обнадеженный. - Я украл твой паспорт, - на всякий случай сообщил я. - Я догадался, - странно равнодушно ответил он, пожав плечами. – Я вообще-то хотел отдать тебе это, - он стянул рюкзак с плеч, вытаскивая то, что я меньше всего ожидал увидеть. Мою сумку, забытую в мотеле давным-давно. Как она, черт возьми, вообще у него оказалась? – Мне позвонили и предложили забрать. Где-то там был записан мой номер, так что ничего удивительного. - И ты ее потащил сюда, через океан? – уточнил я. Этот вопрос явно здорово потряс его, и он весь как-то съежился, пряча взгляд. - Я подумал… Что смогу тебя найти, - ответил он совсем тихо. – Я знаю, что зря, я понял, - поспешно произнес Рики, когда я хотел сообщить ему прямо, что он меня не интересует. – Но я ничего не понимаю, много еще таких особенных детей? Я посмотрел на него с дилеммой. Что мне было с ним делать? Я не специалист по странным детям. Я решил, что привезу его мисс Перегрин, а она там разберется, со всем своим педагогическим талантом. Именно поэтому я брел сейчас по снегу в сторону дома, с раздражением зовя то Клэр, то Оливию, то Милларда, которые явно домой не торопились. Всю дорогу Рики сидел молча, и я понятия не имел, правильно ли поступаю. Я даже начал сомневаться в том, действительно ли он странный, когда Клэр пожаловалась на то, что в вагоне пригородного поезда слишком жарко. Она сидела у меня на руках и просто плавилась, да и я не отставал. Машинист, очевидно, решил, что везет исключительно голых людей. Окна, как назло, не открывались. Поэтому когда Рики приложил руку к радиатору под сидением, и его бешеный рев вдруг прекратился, я окончательно убедился в том, что он один из нас. Черт возьми, один из нас. Я был не просто поглощен изумлением, я тонул в нем, забыв о том, как будет выглядеть мое возвращение вместе с ним. Вообще-то, именно об этом я и подумал, когда увидел зажженные окна дома странных детей. Петля пропустила Рики, и вот мы уже шли по тропинке теплого летнего вечера. Рики был близок к обмороку. Он оглядывался, как будто ждал, что сейчас вот-вот пойдет снег. Я попросил его потерпеть с вопросами еще несколько минут. Какой же я придурок. Я с таким трудом убедил Еноха, что меня с Рики ничего не связывает, и вот, пожалуйста, тащу его в дом, потому что он тоже странный. Да он со мной вообще разговаривать не будет. Поэтому я открывал входную дверь с тошнотворным ощущением беды. Однако прихожая и кухня были пустые. Я осторожно вышел в гостиную, где обнаружил всех до единого в явном напряжении. Когда они обернулись на меня и появившихся из-за моей спины мокрых и довольных малышек, я увидел, как напряжение сменяется облегчением. Даже у Еноха. Я улыбнулся, как придурок, хотя он явно злился, в отличие от всех остальных. Злился, потому что переживал, потому что разучился скрывать это. Я стащил мокрую шапку, ожидая поток его вечных обвинений в моем низком интеллектуальном развитии. Даже мисс Перегрин понимала, что над паромом я не властен. А вот Енох злился, несмотря ни на что. Я так увлекся тем, что он волновался обо мне, что забыл обо всем. О том, что утром едва смог его разбудить, абсолютно ледяного, о том, что притащил в дом парня, к которому Енох явно испытывал отрицательные эмоции. Я вспомнил тогда, когда было уже слишком поздно. Когда все перевели взгляды за мою спину. Мне пришлось объяснять мисс Перегрин, что произошло, и она с удивлением и явно доброжелательным настроем приняла Рики. Все взрослые странные или близкие к тому смотрели на Рики с подозрением, а Гораций и вовсе так, словно уже видел его, но никак не мог вспомнить, где. И, конечно, я увидел то, как мрачнеет Енох. Он выглядел так, как будто я его предал. Я даже забыл снять пальто и тут же направился в его сторону, собираясь в миллионный раз повторить, что мне плевать на Рики, даже в присутствии этого самого Рики. Я не собирался терять это потрясающее ощущение симпатии Еноха ко мне. Но вместо того, чтобы уйти, Енох застал меня врасплох. Я так и застыл возле дивана, не понимая, сплю я, наглотался случайно наркотиков, или он действительно самовольно обнимает меня. Еще секунду назад я был в здравом уме и твердой памяти, но теперь я уже ничего, абсолютно ничего не понимал. Моему растаявшему от восторга сознанию едва хватило концентрации, чтобы понять, что Енох вообще на меня не смотрит, только на Рики. Как будто таким образом он помечал меня. Я тонул в эйфории, пытаясь хоть как-то зацепиться логикой за реальность. Не получалось. Объективно? Объективно руки Еноха на моей спине, спрятанные под расстегнутым пальто, объективно они просто ледяные, и я это даже сквозь кофту ощущаю. Объективно я только чудом не душу его в ответ, а лишь слегка и с сомнением обнимаю его одной рукой. Объективно его волосы задевают мою щеку, и стоит мне лишь немного повернуть ее, и я задохнусь к черту от их уникального запаха. Объективно всему этому вообще не было никакого объяснения. Только субъективно я был счастлив безмерно, хотя ничего не понимал. Это было опьяняющее, необычное, неожиданное ощущение Еноха в своих руках, оттенок его ревности, его собственничества. Это вряд ли длилось дольше нескольких секунд. - Я думал, вас поймали твари, - сообщил мне Енох мрачно, отпустив меня. У меня все внутри заболело, едва его руки меня оставили. Я едва не потянулся за ними. Он мне говорил, а я понимал с задержкой, потому что был просто по-детски счастлив испытать его страх за меня. Сердце пульсировало в ушах и в животе, потому что я уже не знал, чего от него ждать. – Почему он здесь? - Потому что странный. Он спас Оливии жизнь, - поспешил я объяснить Еноху в двух словах. Это его ничуть не смягчило. Возможно, я бы и не нашел способа для этого, если бы вдруг не заметил то, как остолбенел Рики, увидев Эмму. Точнее, он застрял взглядом на ней, и я с облегчением был вынужден признать, что она явно покорила его больше, чем я. Это скинуло с моих плеч здоровенный камень. - Пойдемте в деревню, там снег, ну пожалуйста, - ныла Оливия хором с Клэр. Я заметил, что Милларда и Горация с нами уже нет. Неудивительно, учитывая, какой мешок Миллард для него тащил из самого Лондона. - Уже поздно, - почти непреклонно заявила мисс Перегрин. Старшие возмутились тем, что это несправедливо – младшие наигрались, а они не имеют права погулять. Все это превратилось в бесконечную какофонию звуков, от которой у мисс Перегрин заболела голова. Она вздохнула. И разрешила всем выйти на полчаса под моим присмотром. Но только после ужина. - Думаешь, меня так легко схватить? – спросил я Еноха, в основном потому, что не хотел отпускать этот волшебный момент просто так. Енох вздохнул почти горько – он явно жалел о своем поступке. А я нет, ни капли, я был в нечеловеческом, неописуемом восторге, и я не понимал, что все еще держит меня от попытки задушить его в объятиях. - Легко, - наконец отозвался Енох. – Ты никогда не рискнешь жертвами, схвати кого-нибудь, кем ты дорожишь – и ты даже не станешь сражаться. Если бы твари поймали вас, они бы воспользовались бы девочками, и ты даже не стал бы стрелять, опасаясь за их жизнь. - Весь вечер об этом думал? – спросил я, и Енох остановился передо мной, как вкопанный. Я едва не влетел в него. Мне стоило бы отдать одежду Эмме, чтобы она ее высушила, но она удачно забрала на себя Рики, который пялился на нее тупо и восхищенно. А ей этого как раз не хватало. И это третье чудесное совпадение. – Все нормально, мы все живы, - решил я сменить свой довольный тон. Енох сжал перила так сильно, что я окончательно растерял всю свою веселость. - Ты в порядке? – я моментально вспомнил, почему он не поехал с нами. Утренний страх снова проснулся во мне, когда я вернул воспоминания о том, как не мог его разбудить. Только Эмма и ее обжигающе горячие руки привели его в чувство. Енох молчал, как будто колебался. Я накрыл его руку своей. Это было легко, ведь он стоял ко мне спиной. В темноте верхнего этажа, где жили только мы, это было уже разрешено. Я мог иногда делать так, не опасаясь быть осужденным за это. - Нет, - вдруг как-то тяжело ответил он. – Нет, не в порядке, - повторил он, и я инстинктивно обнял его со спины. Енох едва заметно подался навстречу моим рукам. – И не буду в порядке еще неделю. - Я думаю, с этим можно что-нибудь сделать, - успокаивающе произнес я. Почему-то в этот момент я снова не думал ни о чем, кроме помощи ему. Холодная рука Еноха вдруг оторвалась от перил, и я смог сжать ее своей в бессмысленной попытке согреть. Ему было плохо, возможно, даже страшно, и я готов был сделать все, чтобы ему помочь. У него просто не было сил держать меня на расстоянии. - Что, будешь просить Эмму жарить себе мозг? – спросил он с мрачной иронией, словно обессилев в моих руках. – Два часа – это рекорд. Обычно я умирал на несколько дней, - произнес Енох противоестественно спокойно, и я против воли обнял его сильнее. Не в этот раз. Уже не имели значения приличия, не было больше странной двусмысленности, я был нужен ему, а он мне, и пока мы не озвучивали это, можно было балансировать на этом аккуратном и робком начале. Всего за час я получил столько Еноха, сколько добивался неделями. Всего за час на меня обрушилась вся его беспомощность, его усталость. Я готов был справится с этим. - Я сделаю все, что нужно, - пообещал я, смотря в темноту площадки перед собой. Мой подбородок утыкался в грубую вязаную ткань его свитера за счет того, что я стоял на ступеньку ниже. - Это совсем не приятное занятие, - сообщил он. - Я не удивлен, - пожал плечами я. - Нужно убивать, - с нажимом произнес Енох. Я ощутил, как он напрягся под моими руками. – Четыре дня по четыре сердца. Только так я продержусь. - Ладно, - согласился я, пока не понимая, о каких сердцах он говорит. Я вообще туго соображал, когда снова и снова повторял про себя, насколько я ему нужен. – Прямо сейчас? – спросил я с подобием интереса. Я подумал, что убивать нужно домашний скот. - Нет, не знаю, когда не смогу проснуться совсем, - произнес Енох неуверенно. – Обычно за четыре дня, - повторил он. Мне пришлось его отпустить. Я вообще этого не хотел делать, у меня было ощущение, что его и создали для моих объятий, уж больно удобно мои руки ложились на его пояс. Он доверял мне, потому что слишком долго был один, доверял, потому что слишком устал от своего ежегодного испытания. Доверял, потому что я все сделал правильно. - Думаешь, тебе стоит идти с нами? – спросил я Еноха, когда он появился на пороге моей комнаты, замотанный шарфом по самые глаза. - Я не чувствую снега, - сообщил он мне глухо. Я кивнул, натягивая свой свитер. Когда я дернул его вниз, на секунду зажмурившись, первым, что я увидел, был его странный взгляд, к которому я привыкал уже третий день, с тех пор, как поймал его случайной фотографией. Он смотрел и на меня, и одновременно думал, словно оставил на мне свой взгляд, и так тоже бывало, просто сейчас этот взгляд приобрел нечто вроде… потребности? Благодарности? Я не знаю. Я замер, не зная, двигаться ли мне или дальше испытывать это теплое восхищение собой. Ведь мне удалось. Еще не до конца, но уже удалось, и черт, он позволил обнять себя – и даже обнял меня сам. Я не хотел ни о чем гадать, я просто позволял ему все, чего он захочет. Енох очнулся от своих мыслей, поспешно переводя взгляд в сторону окна. - Я не был в снежной битве лет десять, - сообщил я, не подумав. - Слабак, - фыркнул Енох. Я наградил его укоряющим взглядом, зная, что завалю его в снег при первой же возможности. Я ощущал его таким близким к себе, и я могу подойти и взять его за руку, не объясняя, зачем, но не больше. Пока нет. Пока это тот максимум, до которого он меня допустил. - Еще посмотрим, - ворчливо отозвался я. Мое пальто и так было мокрым и тяжелым, ничего другого у меня не было. Пришлось идти так, замотавшись шарфом так же, как и Енох. Я остановил свой взгляд на сумке. Есть кое-что, что я должен ему отдать. Я пошарил в сумке, находя свою тетрадь. Так странно понимать, что больше она не нужна мне, что я выяснил большую часть своих вопросов. И тем более мне больше не нужна фотография. Это был не тот человек, который стоял передо мной, и я был этому рад. Вряд ли человек с фотографии нуждался во мне. Я достал ее с легким оттенком сожаления, хоть и не знал, чем оно было обусловлено. Ведь у меня был оригинал, живой, способный отвечать – иногда резко, иногда интересно, иногда робко и неуверенно. Я подошел к нему, протянув ее так спокойно, как только мог. - Думаю, мне она больше не нужна, - произнес я. Не нужна. Больше. Енох посмотрел на нее с сомнением. - Мне тем более, - наконец ответил он. Мне пришлось оставить ее на стуле. Не выкидывать же. Мы шли молча вниз по лестнице, присоединяясь к остальным. Вся наша непривычно тепло для лета одетая процессия двинулась к настоящему, и мы с Енохом замыкали ее. Мне хотелось поговорить с ним, потому что весь день я не видел его, и у меня было что-то вроде легкой ломки. Все внутри ныло от желания хотя бы взять его за руку, но я краем глаза увидел, что он в перчатках. И отстает от других. Вскоре между нами и Фионой с Хью, предпоследними в колонне, уже было приличное расстояние. До пещеры оставалось еще немного времени. Мне хотелось спросить только об одном, и мне изрядно помог сумрак летнего вечера. Спросить его в лицо я бы не решился. - Никто никогда не предлагал тебе помощь? – Я хотел бы, чтобы этот вопрос не прозвучал так эгоистично и себялюбиво, мол, смотри какой хороший я. Я предполагал деда, но спрашивал в общем. Я все еще не знал, рассчитывать мне на ответ или нет. Енох, впрочем, все же покачал головой, и лишь мое пристальное наблюдение помогло мне это видеть. - А зачем кому-то мне помогать? – спросил он хмуро. – Я даже не знаю, зачем это делаешь ты. Потому что хочу. Потому что ты нужен мне. Что я должен был сказать? - Мне совсем не трудно, - попытался увести разговор в другую сторону я. - Это не повод помогать, - отрезал Енох. Его лицо выглядело напряженным. Черт с ним, больше так продолжаться не может. Я знаю, что он тянется ко мне навстречу, но медленно, до опасного неуверенного. Кто знает, повредит ли мое ожидание больше, чем моя резкость, или же нет. Я просто больше не могу. Он хотя бы должен знать, что я этого хочу. Помогать ему. Так легко было поймать его за руку, это было совсем просто, почти привычно. Я знал, что на улице это ему неприятно, ведь открыться передо мной – это одно, но подставиться другим просто опасно. Но я не хотел задерживать его надолго. - Потому что я хочу помогать тебе, - я должен был добавить хоть что-нибудь разумное, вроде того, что мы оба странные, но не хотел скрывать это. – Ты больше не один. Енох выслушал меня, оставив взгляд где-то на море. Тот Енох, с которым я так долго сражался, сначала обматерил бы меня с ног до головы, затем врезал, но между нами было слишком много… Важного. Того, что мы не делим с другими. И поэтому он поднял на меня спокойный взгляд: - Я знаю. Меня как будто снесло волной из того моря, что окружало остров. Вся почва стабильности, размеренности, логичности наших вроде еще дружеских отношений разрывалась землетрясением его признания. Мне явно не хватало воздуха, не хватало логики и сообразительности, чтобы понять, что я теперь должен делать, кроме как пытаться запихнуть два этих горячих, драгоценных слова в свою память. Могу ли я сделать шаг к нему? Могу ли я обнять его? Затем я был вынужден срочно остыть. Допустим, он знал, что я рядом и приду на помощь, но это ведь тоже вписывается в дружбу. Черт, что я вообще знаю о дружбе? Ничего. В настоящем нет друзей, люди разучились отдавать себя просто так, ничего не получая взамен, кроме поддержки и помощи. В настоящем есть лишь деньги, секс и бесконечная война за выживание в обществе, где умирают не от голода, а от одиночества. Что, если для него это выглядит естественной дружбой? Мне стало неловко продолжать держать его за руку. Я пошел обгонять остальных, чтобы проверить пространство в настоящем на тварей. Все было чисто, и вскоре мы забрели на заброшенное заснеженное поле. Снег делал что-то невообразимое со всеми нами, и игра зародилась сама собой. Никто не собирался в команды, обстреливая первого попавшегося на глаза. Когда я был мокрым от тающего снега вплоть до кофты, было решено разбиться на команды, но как-то стихийно, по территориальному признаку. На этом огромном, ровном поле с дорожками от наших ног, освещаемые только луной две тысячи шестнадцатого года, мы замерли друг против друга, поделившись ровно пополам. Я вдруг обнаружил Еноха напротив себя. Все привыкали к такому раскладу, ожидая начала. Черт, я не ожидал, что Енох будет тем, кто начнет битву, отправив с удивительной меткостью снежок прямо мне в нос. Все остальное перестало иметь значение, и я бросился к нему со снегом в руках, насквозь пропитавшем перчатки. Вокруг творилось нечто подобное, и странные дети охотились друг на друга, радостно визжа, когда снег попадал на кожу и забивался за воротник. Команды, конечно, быстро стерлись, и все нападали стихийно. Я носился за Енохом, отстреливаясь и от него, и от случайных снежков со стороны, и мне было жарко, мокро и бесконечно весело. Подбородок был мокрым от стекавшего с лица снега, а мокрые губы щипало морозом, но мне было чертовски весело. На меня вдруг налетели малышки, не очень метко обстреливая меня с двух сторон. Пришлось плюхнуть обеих в снег, но они лишь заразительно смеялись. - Тебя не учили обижать девочек? – спросил меня веселый, глубокий и бесконечно любимый голос. Я отвлекся и получил изрядную долю снега прямо в лицо. Отплевываясь, я подался назад, снося диверсанта с ног. Енох не собирался сдаваться просто так и каким-то чудом уворачивался от всех моих мстительных порций снега. Я пытался оказаться над ним, но его ловкость превышала мою, несмотря на все свои слои одежды. Его шарф давно сполз, и я с радостью обнаружил его покрасневшие щеки. Лицо Еноха было таким же мокрым, разве что на волосах и ресницах еще не таяли случайные снежинки. Он пытался сохранить серьезность, но в окружающем дурдоме это было сложно, и иногда он все же улыбался. Мне удалось скрутить его со спины, но он перекинул меня через голову. Я отбивался как мог, а снег все равно сыпался мне на лицо и на побелевшее пальто, за шарф и под шапку. Под снегом кое-где обнаруживались замерзшие лужи, и мы периодически подскальзывались. Я пытался встать, когда чужой вес сбил меня с ног. Я покатился по снегу, стирая его с лица, чтобы хоть что-то видеть. Снег был непривычно мягким, чистым и чертовски вкусным, как будто я снова вернулся в детство. Но самым потрясающим все равно оставалось счастливое лицо Еноха, который победно навис надо мной. Из-под съехавшей шапки его лоб облепили мокрые пряди, и он здорово вымотался, не меньше, чем я. Я был зачарован бесконечно черным чистым небом, с редкими снежными облаками, легкой белой сыпью, из-за чего приходилось щуриться, мягкостью снега под собой и Енохом. Я любил его. Пусть этому не было объяснения, не было пронумерованного списка причин, я был просто и абсолютно счастлив, видя его таким. Мне казалось, что все это сон, и он не может улыбаться мне так едва заметно, но бесконечно сияя глазами. Я любил его, и это нечто жило во мне, так болезненно и мучительно переворачиваясь внутри в моменты, подобные этому. Он смотрел на меня в странном ожидании, и его улыбка постепенно сошла на нет. Я боялся увидеть раздражение или что угодно, но вместо улыбки я опять, опять был вознагражден этим нечитаемым, но явно… симпатизирующим мне взглядом. Мне так хотелось коснуться его. Ведь это не может быть сном, мне мокро и немного тяжеловато от его веса, я начинаю замерзать, да и лицо горит от снега. И все же как поверить в то, что его лицо так близко, и он так смотрит, как будто я… Как будто я нравлюсь ему. Я пошевелил рукой, собираясь сотворить какую-нибудь глупость. Он опередил меня. Меня парализовало, когда я понял, что он склоняется ко мне. У меня закололо губы и еще сильнее заболело внутри, и я так взволновался за доли секунды, как никогда раньше. Время остановилось. Мне было больно даже дышать. - Спасибо, Джейкоб, - произнес он на ухо мне, склонившись так близко, что еще миллиметр, даже если я просто случайно пошевелюсь, я прижмусь к нему щекой. И я сделал это самоубийственное движение, впитывая весь холод его кожи. Еще немного, и я коснусь ее губами, потому что это сон, такого не может быть. Не может быть, чтобы он отреагировал каким-то сбивчивым вдохом. Я отстранился. Черт, я сам не готов к этому. Не готов сдерживать ураган внутри себя. - За что? – постарался как можно обыденнее спросить я и поднялся на руках, как будто задел его случайно. Случайно. Мое сердце заходилось в сумасшедшем ритме, с которым люди явно не живут. Он тоже сел, все еще смотря на меня. Он даже не скрывал этого взгляда. У меня чесались руки в бессмысленном желании притянуть его к себе, ведь мы и так близки, ближе, чем физически, ведь я могу читать его, а он, без сомнения, меня, и все еще есть что-то, что сдерживает нас. Меня. Я должен держаться. Я могу напугать его, но что мне делать, если мне дали лишь каплю, лишь процент того, чем я могу и должен обладать? Хватит стоять на месте. Моя рука убрала часть мокрых прядей с его лба под шапку. Самоубийство. Это страшно, ведь все восприятие Еноха может оказаться ошибочным и субъективным. Я словно проверяю его самой откровенной проверкой. Он продолжил смотреть на меня, лишь слегка поджав губы. - За то, что петля больше не петля, - загадкой ответил он, поднимаясь на ноги. Он протянул мне руку. И я с благодарностью принял ее, не переставая разглядывать его лицо. Невыносимо. Как мне понять, что он думает обо мне в том же направлении, что и я? Как мне вообще понять, что он в принципе думает обо мне? Он попал снежком в Горация, за что получил от Милларда. Пришлось и мне уравновешивать силы сражающихся. Через полчаса, может быть, чуть больше, все изрядно устали. Я видел, как Хью обнимает Фиону. Видел, как Миллард возвращает монокль на нос Горация. Даже Рики давал руку упавшей Эмме, казавшейся счастливой. Неужели и я выгляжу так же, когда Енох рядом со мной? Я посмотрел на него. Он стоял чуть позади, спрятав руки в карманы. Он смотрел на небо, забавно щурясь от колкого мелкого снега, что падал сверху. Петля больше не петля – что это значит? Ведь это все равно один и тот же день. Разве что-то изменилось? Я здорово утомляю его бесконечным назойливым присутствием, и он давно не просил меня отстать хоть на пару часов. Я подумал, что стоит предложить. - Если хочешь, я могу посидеть с остальными, - сказал я тихо. - Если ты этого хочешь, - ответил Енох безэмоционально. Я смотрел куда-то в район его напряженной шеи. - Не хочу, чтобы ты уставал, - было неловко об этом говорить. Ему тоже, и он опустил на меня взгляд. Я уже не мог представить себе спокойного сна, видя то, насколько счастливым он может быть. Счастье делало его еще более красивым для меня. В нем словно поселилась жизнь, в этом румянце на его холодных щеках, которых мне удалось преступно коснуться хоть на несколько секунд. Правда, это все равно, что потрогать мягкий лед. - Я не устаю, - возразил Енох. - Мне остаться? – спросил я напрямую. Не нужно было уточнять, где и когда. Это было и так понятно. Многое между нами было понятно, кроме нас самих. Енох пожал плечами. Я решил, что ему все же хочется побыть одному, слишком тяжело ему было переживать чужое присутствие, даже если он привык к моему. В нем нельзя было вернуть прежнего, общительного и самоуверенного Еноха, но этот нравился мне до безумия. В первую очередь потому, что я мог его защищать. Мог помогать. Я был нужен – волшебное ощущение для того, кто всю жизнь занимался не пойми чем и неизвестно зачем существовал. Он ушел от всей компании сразу же, как мы пришли в дом. Эмма сушила вещи, Бронвин заваривала какао, а я сидел на диване и слушал Милларда, который зачем-то яро рассуждал о том, что при плюсовой температуре снегопад – это тот же дождь. Я был в гостиной и одновременно душой рвался наверх. Но Енох не позвал меня. Я поделил печенье с Оливией, а Клэр подползла под мою руку. Мне было тепло, уютно, весело, но все же не так хорошо, как с ним. Я не обижался – Енох не врал, просто не мог признаться в том, как трудно ему дается общение после стольких лет изоляции. Да и мне иногда нужно было отдохнуть, ведь я не мог постоянно быть с ним и держать себя в руках, особенно теперь, когда мы явно видим друг друга насквозь. Ну, ладно, почти насквозь. Я поднимался наверх с тяжелым сердцем – как я должен был ложиться спать, если в моих воспоминаниях все еще повторялся по привычному уже сценарию порочного круга волнительный момент его приближения ко мне? Что, если бы он склонялся к моим губам? Его необычное, такое редкое и хрупкое счастье запомнилось мне в каждой детали. Я хотел видеть его таким и только таким. Все мое тело сходило с ума в бурном взрыве гормонов, который я никогда в жизни не чувствовал. Что мешает мне зайти сейчас в его комнату, лечь рядом с ним и получить все, что я от него хочу? Любовь. Она и только она говорит мне, что ему плохо, и от этого я способен забыть о всех своих желаниях. Но я не могу привязать его к себе, если он того не хочет. Я ясно дал понять, что помогу, но не могу делать этого насильно. Мне пришлось идти в ванную, затем в свою – деда – неуютную, чужую и холодную комнату. Я ворочался без сна вполне предсказуемо: тонна вопросов к самому себе мешала мне уснуть. В миллионный, миллиардный раз я пытался понять, когда это пушистое, щекочущее, болезненное нечто выросло во мне до таких размеров, что каждая улыбка Еноха делает мне одновременно больно и приятно. Как люди вообще с этим живут? Это все равно, что носить внутри себя кота, который теплый, приятный, пушистый, но топчет острыми когтями, хоть и обманчиво мурчит. Это дикая смесь сомнений, страха, удовольствия и мистически необъяснимой экстрасенсорики. Я задремал. - Джейкоб. Я думал, это сон. - Джейкоб. Глаза ничего не видели в темноте. Только фигуру, силуэт на фоне слабого света из коридора. Но я узнаю эти очертания даже в коматозном состоянии. Я проснулся так резко и быстро, как никогда в жизни. Что-то буквально подбросило меня на кровати, это мистическое, сверхъестественное предчувствие, и я бросился к нему, хватая Еноха за плечи, скрытые не просто всеми слоями одежды, но еще и одеялом. Он был бледен, смертельно измучен, его даже не трясло, а слегка потряхивало. В тот момент, когда он посмотрел на меня отчаянным, полным боли взглядом, я понял, что сделаю все, лишь бы он пережил эти чертовы дни. - Что случилось? – спросил я мягко и успокаивающе. - Мне плохо, - отрывисто признался Енох. Его отчаяние поглотило с головой, но он все равно пришел ко мне, хоть ни словом, ни тоном не выразил своей просьбы о помощи. - Мне сходить к Эмме? – спросил я, и Енох кивнул. Я бросился вниз в чем был, в одних штанах. Мне было плевать, перебужу я весь дом или нет, но я колотил в дверь Эммы весьма интенсивно. Она выбежала через минуту, хотя мне казалось, что вечность. Она даже не спросила ни слова, просто посмотрев на мое лицо. Стиснув зубы, я переживал все это противоестественное ощущение жара во мне, стараясь держаться дольше. Нагреться больше. Его взгляд оставил в моем сердце дыру. Я должен был вывернуться наизнанку, но срочно закрыть ее его благополучием. Енох. Он вызывал во мне самые обычные, самые… ну, скажем, почти физиологичные потребности, но все это не имело никакого значения по сравнению с потребностью спасти его, защитить, избавить, закрыть. Я настолько сконцентрировался на этом, что выдержал не только более сильный нагрев, но и соображал лучше. Я бежал наверх еще быстрее, чем спускался, интуитивно направляясь в его комнату. В домике из огромного количества ткани он выглядел абсолютно сломленным. Сколько лет он переживал это один. Я поставил колено на кровать, протягивая к нему руки, как к котенку с характером. Его бледность пугала, синева под глазами уже не казалась особенностью, скорее плохим признаком. Он даже не думал, прежде чем схватиться за мои руки. А я не думал, обнимая его и прижимая к себе. Весь он был ледяной, какой-то неживой на ощупь, и только слабое его дыхание говорило о том, что Енох еще жив. Я держал его так сильно, что ловил каждую волну бессильной дрожи. Енох вцепился в меня со страшной силой, прижимаясь всем своим замерзшим телом. Я молчал, потому что должен был только греть его. Но он как-то неловко прижался ко мне одним боком, и все излучаемое мной тепло уходило зря. Так у меня не получиться. Я потянул наверх его свитер. Я мог фантазировать об этом неделями, но сейчас это вообще не воспринималось как возбуждающий элемент. Он испуганно скрестил руки, словно поток холодного – теплого для меня – воздуха комнаты окончательно добьет его. Но я убедил его аккуратным прикосновением рук к животу, что я хочу только помочь. Он доверился мне. Когда Енох понял, что я излучаю тепло всем своим телом, и что без одежды между нами оно воспринимается еще лучше, он просто распластался по мне, стараясь уловить все, каждую единицу энергии. Я устроился спиной к изголовью кровати, поддерживая весь этот кокон из одеял, и Енох устроился на моих коленях и руках, слегка согнувшись, слово ребенок. Он целиком и полностью погрузился в борьбу с холодом. Мои руки облепили его, а он в ответ прижимался ко мне. Во всем этом не было близости, не было возбуждения, было только страдание и сумасшедшее, сжигающее желание помочь. Он вдруг начал тяжело дышать, и это были пугающие до чертиков звуки. - Мне страшно. А мне было страшно от того, что он вообще говорит это мне. Как же ему плохо? - Я рядом. - Я не могу дышать. Енох задыхался. А я ничем, ничем, черт возьми, не мог ему помочь. - Ты справишься, - уверенно произнес я. Енох покачал головой так резко, что я напрягся. - Мне никогда не было страшно, - прошептал он совсем тихо. – Никогда. - Почему? – я ощущал, как он нуждается во мне, каждым сантиметром кожи, которая прикасалась к нему. Он продолжил качать головой, и это было не менее пугающим действием. Он вдруг обнял себя руками, словно хотел бы исчезнуть, сдавить сам себя. Не знаю, почему и зачем я что-то делал, но я вдруг развернул его лицом к себе, заставив склонить голову к своему плечу. Мои руки так давно мечтали оказаться в его волосах, но сейчас это было совсем не то. Я гладил его в бессловесной попытке успокоить. - Мне было нечего терять, - ответил он с трудом, абсолютно безвольный в моих руках. - Ты ничего не потеряешь, - возразил я. Я гладил все, до чего мог дотянуться руками, его спину, его плечи, его руки, и все это было настолько холодным, что я невольно пытался растереть его кожу. – Я буду рядом, - обещал я прямо ему на ухо, вжимаясь щекой в его висок, и Енох словно слепой котенок прижимался в ответ, словно это помогало ему хоть ненамного. - Обещаешь, - спросил он даже без вопросительной интонации, закрывая глаза. - Клянусь, - я вложил в это слово все, все, что так долго растил в себе эти недели, что берег с таким трудом, идя наперекор своему характеру. Он обнял меня со всей доступной ему силой, фактически задушив, все его гибкое и сильное тело впечаталось в мое, и не было ни единой части тела, которая бы не нашла ответ в нем. Я прикасался к нему всем, чем мог, грея, обещая, защищая, успокаивая. Я не считал его слабым. Я считал его сильным, ведь все это время он справлялся один. Не нужно было даже думать, что в ту ночь я не признался. Я поклялся. В ту ночь все вдруг перевернулось, и близость, доступная через годы, вдруг оказалась между нами, и он вдруг стал моим, целиком моим, хотя я не исследовал его целиком, не переспал с ним и даже не касался его губ. В бреду его состояния, в остром недостатке воздуха я мог лишь обещать, что это кончится и больше не повториться, и я убью любого, лишь бы его сердце помогло Еноху пережить все это. Ему не хватало сил отвечать мне, но его руки искали во мне опору, оставляя синяки. Я почти укачивал его, как ребенка, не представляя, как может быть распределение странностей настолько несправедливым. Никто не платил за нее, только Енох. Он мерз и задыхался, и я так мечтал облегчить его состояние, что поневоле испытывал то же самое. - Я всегда буду рядом. Я не врал. Не преувеличивал. Эта дыра во мне то затягивалась в минуты передышки, когда он лишь слабо дышал, то открывалась вновь, когда каждый вдох не приносил облегчения. Никогда больше я не смог бы полюбить кого-то за все его недостатки, считать сильным при всей его слабости. Он успокаивался, словно принимая смиренно это состояние, пограничное между смертью и сном, и я наконец смог опустить его на подушку. Сквозь свою дрему он вдруг вздрогнул, обнимая меня сильнее, как будто боялся, что я уйду. - Я не уйду. В жаре тесного пространства под одеялом я обнимал его, но был все еще далек от своей цели, я хотел обнимать его счастливым, а не умирающим. Я уже не понимал, где мое онемевшее тело, а где его, холодное и так отчаянно переплетенное с моим. Я лежал и смотрел в стену, осознавая, что как прежде уже не будет. Либо он возненавидит меня за свидетельство своей слабости, либо… Либо мы получим шанс на существование. Я вдруг понял, что любовь – это совсем не желание и не восхищение. Все это должно исчезнуть на грани жизни и смерти, перед лицом страдания, и только если это не исчезает, а проявляется, то ему можно верить. Он пришел ко мне, потому что я обещал помочь. Я и сейчас обещаю, и буду обещать, но вместе с тем мне позволено видеть то, о чем никто не знает, быть нужным в этот момент. Жизненно необходимым. Любовь – это перспектива, это дорога, по которой я однажды приду к тому Еноху, которого увидел не иначе, как шестым чувством давным-давно, по одной лишь фотографии. Любовь нельзя вырастить быстро, ее вообще нельзя контролировать, и она связывает, сшивает вместе против воли, против желания, задевая швами за самое болезненное, самое постыдное и самое жалкое, что можно ненавидеть в себе. И я все равно люблю его. Потому что через несколько дней все это пройдет, и он будет здоров и жив, и я не буду нужен ему наравне с воздухом. Может быть, тогда все и кончится. Но сейчас я лежал, бездумно перебирая его волосы между своих пальцев и думал о том, что никогда, никогда в жизни я не думал, что можно быть счастливым, просто обнимая кого-то в такой нужный для него момент.