Дни Еноха

За что я заслужил эту пытку? Возможно, было бы проще, если бы он научил меня в стадии ненависти. Но теперь стоять напротив Еноха и пытаться слушать, что он там говорит, обнимая его за талию – это было на грани невозможного. Мы еще не начали ни одного пробного движения, а я уже вспотел. Ладно, если бы это возникло только сейчас, в танце. Ладно, если бы весь день до этого он не пытал меня своими неожиданными прикосновениями. Я сидел в гостиной и пил себе чай, никого не трогал, слушая, как тихо напевает Фиона в саду сквозь открытое окно. В столь ранний час бодрствовали лишь мы с ней, так что я совсем не ожидал холодной руки на своей шее. Она проскользнула сзади наперед, заставив меня запрокинуть голову, и я едва не застонал, утыкаясь взглядом в глаза Еноха. -Привет, - сообщил он мне как ни в чем не бывало, после чего отпустил. Зачем? Зачем было делать так? Я еще не понимал, что момент с потрясающим, уверенным поцелуем был только в моей голове. В реальности был уверенный, но все же странный жест, благодаря которому я завелся на пустом месте. Утром я решил, что Еноху не понравится первым делом, проснувшись, увидеть меня. Ночью все проще, ночью все скрывает темнота, сумерки, а вот дневной свет заставляет стыдиться. Но, похоже, я ошибся. Я побрел на ватных ногах вслед за ним на кухню, все еще испытывая некоторые трудности с глотанием от резкого движения головы назад. Тело еще горело, но уже разочаровалось в том, чего так и не случилось. Я смотрел, как он искал что-то на полке, на которой обычно стоит кофе. Я прекрасно знал, что еще вчера его случайно запихнули на полку выше, просто раздумывал над тем, как отомстить ему за эту утреннюю встряску. Он сказал, что раньше ему было нечего терять. Имел ли он в виду меня? Этот жест с рукой на моей шее был чертовски откровенным, я вообще не знаю, почему я искал этому объяснение. Нужно было вступать в эту игру, и как можно быстрее, потому что если да, если я нравлюсь ему, то… То я понятия не имею, что будет. Как это будет? Я был достаточно опытен, но опыт не помогал моей фантазии в представлении поцелуя с ним. От одной возможности я терял нить предыдущих мыслей. Какое уж тут детальное изображение. Я шагнул к нему, нарушая и без того уже мое личное пространство, что на него почти никак не подействовало – еще бы, всю ночь он спал в моих объятиях, тогда как я боялся даже закрыть глаза, чтобы уберечь его черт знает от чего. Он не отреагровал даже на мои руки на своем поясе, как будто так и надо, как будто миллион раз до этого я уже делал так. Я нападал, а Енох все равно выигрывал. Я открыл нужную полку, потянувшись наверх и фактически прижимаясь к его спине. -Доброе утро, - сообщил я ему на ухо, с удовольствием обнаружив то, как он вздрогнул. Твой ход. Я думал, что появление заспанной Эммы приостановит это странное сражение на смущение. Она сделала себе и мне по огромной кружке какао, заявив, что кофе пить вредно. Меня она, конечно, не спросила, чего я хочу. А я, в общем-то, хотел есть, а не молочную лабуду с какао. Эмма спросила, не помогу ли я всей большой компании вырезать украшения для предстоящего праздника. Я колебался, посмотрев на Еноха. Только если он тоже примет в этом участие, и поэтому я не знал, что ответить. Енох с любопытством смотрел на меня. - Ладно, - согласился я, хотя не знал, есть ли у Еноха на это силы. Мне казалось, что вскоре он начнет надевать два свитера. Кофе в его кружке был чистым кипятком. Я даже не понимал, как он в руках держит такую горячую чашку. Мне и свое какао – местный аналог алкоголя, я понял – казалось горячим, а я его потягивал минуты три. Эмма сонно взирала за окно, позвав Фиону. С громким топотом в кухню влетел Миллард, как всегда, шумный, но невидимый. Он обвинил Эмму в том, что она взяла для меня его чашку, и хотя он не ругался и не злился, производил впечатление целой толпы на кухне. Фиона мыла руки в раковине, оставив за дверью во двор грязные перчатки. Они обсуждали с Эммой, что готовить на всю ораву странных детей. Это было отчасти идеальное утро, в котором у меня было свое место, но я соврал бы, если бы сказал, что это все, чего я хочу. Мне болезненно не хватало этого отчаянного объятия Еноха. Хотел бы я им похвастаться? Нет. Я просто нуждался в этом каждую секунду, даже при толпе народа. А я ведь даже не знал, как воспринимает это он сам, а не только остальные дети. Хорошо, ну допустим, в одной из самых странных, миролюбивых и уютных фантазий он стоял бы передо мной, а не в том углу, в одной футболке, а не замерзая до смерти, и я обнимал бы его лениво и уверенно, как это делают люди, которые разделили вместе явно больше недели. И как остальные посмотрели бы на это? Черт знает. Толку об этом думать, если это невозможно. Я просто стоял, думая о чем-то явно простом, вроде завтрака. Не знаю, как я не грохнулся от неожиданности, когда, очнувшись от своих мыслей, обнаружил Еноха перед собой. Нехорошее предчувствие почему-то змеей зашевелилось во мне, и я бессильно наблюдал, как его рука поднимается к моему лицу словно в замедленной съемке. - Какая же ты свинья, Портман, - глубокомысленно изрек он, и большой палец его руки прошелся над моей губой, стирая что-то невидимое для меня. Я обмер. Хитрый прищур его глаз заставил меня сохранить более ли менее приличное невозмутимое выражение лица, потому что он попросту провоцировал меня. Я только не понимал, почему он вдруг делает все это по отношению ко мне, и неужели путь от ненависти до симпатии действительно так близок? Или это какой-то непонятный мне мотив заставляет его так делать? Или я придумываю тайный смысл его движению? Енох уже вышел из кухни, когда я нашел в себе силы двигаться. Я вышел на задний двор, слегка дрожа от утренней прохлады. Сигаретный дым помогал думать, но все мои мысли были однобоки – вдруг во времени Еноха все это воспринималось иначе? Как узнать об этом? - До сих пор не могу поверить, - я обернулся, увидев Рики. Он сел на край террасы рядом со мной, в отличие от меня, предусмотрительно надев кофту. Мне все еще было непривычно видеть его здесь, он ассоциировался с бесконечными ночами охоты. Он курил, не смотря на меня, и к этому я тоже не мог привыкнуть. – Вот вроде ходишь в кино, смотришь фильмы о путешествиях во времени, а на деле ни черта не готов к такому вот, - он склонил голову. - Я поначалу примерно как о фильме и думал, - согласился я. Я был занят трепетом одного вопроса: нравлюсь ли я Еноху или нет? От воспоминаний о его руке на моей шее во мне разгорался огонь потребности, а в последней его выходке вообще не было никакой логики. Или он правда меня дразнил. - Жалко мальчика, - произнес Рики вдруг тихо. Я непонимающе уставился на него. – Я знаю, как это – быть влюбленным в тебя. - Ты о ком? – продолжал тупить я. - Ну об этом, в свитере, - махнул он на дом рукой. - Все не так, - усмехнулся я. - Не знаю, как, но я с такой рожей год ходил, - фыркнул Рики. – Забавно. Ты как… реклама. Ты забираешь внимание и ничего не отдаешь. А ведь скажи ему и предупреди – он не поверит. - Даже не думай произнести хоть слово, - прорычал я быстрее, чем подумал. Пришлось спешно разжимать кулаки. Рики посмотрел на меня без страха, подняв бровь. – Вообще не лезь, - добавил я уже тише, потому что меня все еще потряхивало от вспышки ярости. На миг я представил, как Рики говорит ему это. – Все не так. - Да как не так, - упорно продолжал бесить меня Рики. – Он так смотрит на… - Какого хрена тебе от меня надо? – устало спросил я, потерев лицо. Я даже слышать не хотел о том, что он там себе придумал. Енох не может быть влюблен в меня, между нами совсем другие приоритеты. Это я восхищаюсь им и предоставляю все, что есть во мне, а не только внимание. - Да ничего, наверное, - пожал плечами Рики. Я вдруг заметил краем глаза, как Енох выскользнул из дома на свою тропинку. Я побежал за ним в чем был, не заботясь невежливым общением с Рики. Я его окликнул, и он остановился. - Эй, ты куда? – я звучал обиженно, как будто воспринял это как оскорбление – то, что он не позвал меня с собой. - Куда надо, - резко ответил он, пряча от меня взгляд. - Енох, - укоряюще позвал я его, и он вскинул голову. - Убивать, - произнес он мрачно и с нажимом, как будто я от этого должен был заорать и убежать. Я поднял бровь. - Люблю стрелять, - сообщил я ему. Мне не нравилось, что он явно пытается отделиться от меня. Уже поздно. Мы уже связаны. - Вот иди и с ним стреляй, - неожиданно грустно парировал Енох, поворачиваясь ко мне спиной. Меня это не устроило. - Не глупи, - попросил я его мягко, дернув за руку на себя. Он возвел взгляд к небу, выглядя раздраженным. - Отлипни от меня, Портман, - попросил Енох почти мягко. – Я иду убивать. Что в этом непонятного? - То, почему ты не берешь меня с собой, - сообщил я. Я все еще был уверен, что он идет убивать животных. - Ты больной или прикидываешься? – непонимающе уставился Енох на меня. – Я иду убивать людей, Джейкоб. Я напрягся. - В петле? – уточнил я. Он жадно наблюдал за моим лицом. - Семью на ферме, - подтвердил он. Я спокойно смотрел на него в ответ. - Значит, завтра они опять будут живыми, - резюмировал я. - Нет, завтра я их тоже убью, - покачал головой Енох. - Это те сердца, что нужны тебе? – аккуратно уточнил я. Он кивнул. Ладно, признаюсь, это выглядело отталкивающе и звучало пугающе, но вместе с этим я знал, что он не в восторге от этого. - Я иду с тобой, - решил я, хотя и не очень хотел, искренне не хотел. Одно дело – убивать, защищаясь, но другое – так. Енох поджал губы. - Мне все равно, - выдавил он. - Ну и ладушки, - сообщил я ему, отправляясь следом за ним. По пути к кладбищу он вдруг свернул и через пролесок вышел к огромному полю, на краю которого виднелся домик. Я шел за Енохом и видел, как его руки напряженно что-то сжимают в карманах. Я остановил его, дернув за капюшон куртки. Это действие очень его обидело. - У меня десять минут, Портман, - простонал он, все еще пряча взгляд. - Дай сюда, - произнес я вдруг, сам себе не веря. Он уставился на меня огромными от удивления глазами. - Нет, это мой грех, - отрезал он. - Да какой это грех, в реальности их давно убило бомбой, сахарным диабетом или инфарктом, - произнес я, набираясь уверенности черт знает откуда, из его слова, которое он случайно обронил. Вряд ли он адекватно воспринимает это. - Я убиваю их много лет, - зачем-то сказал Енох, все еще не отдавая мне пистолет. – Около восьмидесяти. Иногда четыре раза в год. Иногда меньше. - Хорошо, я понял, не надо, - попробовал я остановить его, и он послушно замолчал, с ненавистью и болью смотря на перекошенный деревянный дом. - И она беременна, а я стрелял в нее столько раз, - все равно вырвалось у него. Мне было тяжело смотреть на него. Почему так, почему со своей странностью он так страдает? Это несправедливо. - Это не настоящий мир, Енох, - попробовал убедить его я. Пришлось аккуратно запустить руку в его карман, отнимая пистолет. Я не смог удержаться. Мои пальцы ласково провели по его холодной коже напряженно сжатой на пистолете руки. – Позволь мне, - попросил я, хотя я внутри совсем не был готов убивать простых людей. Совсем. Но все же больше, чем он. Енох покачал головой. - Я в нем живу столько лет, что иного мира просто не может быть, - сообщил он шепотом. Мне было больнее смотреть на него, чем думать об убийстве. Но у меня было одно преимущество. Я слишком много времени провел в видеоиграх. Они меняют психику. Я понял это сразу же, как вошел в этот старый, скрипучий дом, где пахло кашей и кукурузой. Я думал о людях как о целях в компьютерной игре, и моя рука сама стреляла в них. Они падали безвольно, реалистичнее, чем в игре, но пока я не желал воспринимать действительность как реальность, я не чувствовал вообще ничего. Я убил пожилого фермера за столом, и его жену возле плиты. Это звучит страшнее, чем происходило в действительности. Я знал, что завтра они опять будут живы – и это лишь добавляло очков в пользу игровой реальности. Я убил их, может быть, минуты за три, и то потому, что искал гостиную. Когда я закончил, я вышел из дома, заканчивая этим миссию. Реальность возвращалась вместе с Енохом, упавшим на колени перед домом. Я засунул пистолет за пояс, протягивая ему руку. Он принял ее, с трудом поднимаясь. Боль на его лице стоила любой моей жертвы. Я молча шел за ним, наблюдая за тем, как он кладет руку на уже не дышащие тела, просто бутафорские декорации для меня, завтра снова живые. Моя психика была достаточно гибкая, но психика Еноха – нет. Он не выдержал, когда забирал всю силу из молодой девушки. У нее ведь даже не было видно живота, а он знал, что она беременна. Я не знал, что хуже – умирающий Енох или полный сил, но такой сломленный ими. Он закрыл лицо руками, но я все же успел заметить сверкнувшую мокрую дорожку на его щеке. - Пойдем, - я поднял его за руки, удивляясь тому, насколько быстро он нагрелся. Он молча шел за мной, и я держал его за плечи с некоторым волнением. Я знал, что нужно просто вывести его отсюда. Я опять думал только о том, сколько лет он сражался с этим сам. В одиночку. В одиночку ломая себя. - Расскажи мне, - потребовал я, не давая ему возможности переживать это дальше только в себе. Енох глубоко вздохнул и отвернулся от меня ровно на секунду. Пришлось положить руку на его щеку и заставить посмотреть на себя. – Я на твоей стороне. - Нельзя быть на моей стороне, - прошипел он зло. Его глаза предательски блестели, но больше слабости он себе не позволил. Он стащил куртку, бросив ее на землю, сорвал с себя свитер. От переполнявшей его энергии смерти ему было жарко. В одной своей рубашке он выглядел странно непривычно, не таким беззащитным, как в скафандре из одежды, более сильным… И таким же сломленным. – Я мог бы терпеть, мог бы не убивать, но нет, мне нужно чувствовать себя хорошо… - Они завтра будут живыми, - возразил я. Я не оставлю его больше наедине с этими проблемами, ну уж нет. Я не согласен с тем, что он расплачивается за свою странность такой ценой. Он боролся со мной, приложив всю свою силу, но у меня было чуть больше практики в драках. Я скрутил его, прижимая к себе, весь этот ураган ненависти к себе и полного отвращения к своим способностям. Он отчаянно вырывался, обзывая меня всеми словами, которые только могли быть для этого использованы. Я здорово напрягался, удерживая его возле себя. Я прижался губами к его виску. - Ты не один, - повторил я уверенно. Это было подобно заклинанию. Он моментально обмяк в моих руках, и мне пришлось ловить его. - Я убиваю людей, я должен быть один, - повторил он бессильно. – Я не имею права забирать жизнь, если не я ее давал. - И зачем тебе тогда дали твою силу? – спросил я, держа его в весьма стесняющем и успокаивающем объятии. Я смотрел на далекие холмы на фоне чистого летнего неба. Во мне было удивительно пусто, я был готов к тому, чтобы воспринять все, что он еще скрывает от меня. - Потому что это проклятье, а не сила, - совсем тихо и зло ответил Енох. – Я ненавижу это. Ненавижу свои руки, ненавижу се… - А я люблю, - спокойно перебил его я. Я не думал, что буду так титанически спокоен в этот момент. Не думал, что это произойдет так. Это было настолько уместно даже возле дома с четырьмя трупами с дырами на месте сердец, истертых в пыль силой Еноха, что я даже не пытался сдержаться. Я ощутил, как он вдохнул и больше не выдыхал. – Люблю твои руки и тебя. Мне казалось, что в этот момент должно что-то треснуть. Что угодно, лопнуть, сломаться, потому что я выпустил все то, что так долго во мне скрывалось. Но нет, было тихо, дул легкий теплый ветер, и Еноха явно парализовало моими словами. Я не собирался ничего делать, просто стоял и смотрел, как быстро и беззаботно летят пушистые облака далеко наверху, так, как они делают это только летом. Было что-то пряно-недоверчивое в том, что я сказал о любви человеку, который родился больше ста лет назад, жил в бесконечном дне семьдесят лет назад и за последние недели стал для меня всем, что я должен был исправить в этой жизни. Ожидание его реакции было не мучительным, наоборот, мне просто стало легче от того, что я это наконец сказал. Я больше не буду думать о том, с каким смыслом он касается меня. Потому что больше он этого делать явно не будет. Сейчас он отойдет от шока и сбежит, потому что сама идея таких отношений вызывает в нем презрение. Я даже не могу на него посмотреть, потому что под титаническим спокойствием я напряженно ожидаю вердикта. Я знаю, что жизнь отныне будет делиться на до и после. Неважно, кого я встречу потом. Я больше не захочу закрывать ничьи раны собой. Это не оптимизм и влюбленность, это то же сверхъестественное чувство, которое родилось во мне с одной-единственной фотографии. - За что, - произнес Енох сбивчиво, не сумев сложить два слова в одну фразу без паузы. Я посмотрел на него. Он моргал так, как будто только что посмотрел на солнце. Все в его голове смешалось, и он выглядел сбитым с толку. – Нет, это что-то не то, - уверенно произнес он, набирая силу из этого отрицания. Доказывать я ему ничего не собирался. Мои руки легли на его щеки, и я заставил его смотреть на себя. - Рассказывай, - велел я. Енох смотрел в изумлении на меня, шаря взглядом по моему лицу. - Это не смешно, Портман, - попробовал он еще раз. - А похоже, что мне весело? – спросил я. Енох нахмурился и впал в отчаяние. – Расслабься, я не собираюсь тебя насиловать, - устало заявил я, оттолкнув его от себя. Конечно, именно об этом я и подумал, когда увидел на его лице страх. Он просто боится меня. Презирает и боится. Вот я идиот. - Забудь, - сообщил я ему, повернувшись к нему спиной. Ноги несли меня к тому обрыву, на который мы пришли преодолевать свои страхи. Я дошел до него минут за семь, не оглядываясь, потому что было больно. В глубине души я надеялся на хороший такой голливудский счастливый конец. Но это, конечно, не было возможно в случае с Енохом, о чем я только думал? Мне было противно от самого себя. Или так лучше? Лучше, чем если бы я и дальше убеждал себя, что он испытывает ко мне что-то в ответ. Ну как, как можно было допустить его симпатию, если я и Рики вызвали у него такое презрение? Я решил покинуть петлю. Вечером. Днем, не знаю. Мне было чертовски стыдно. Я обещал быть ему другом, а теперь вот обрушил на него свою любовь и хочу сбежать. Он не обещал мне ничего, а я с три короба, и кто я буду после, если уйду? Дедом? Да почему так отвратительно. Не знаю, почему я сделал это. Я прыгнул, потому что хотел сбежать от себя, от своего страха, от неудачи, от перелома, к которому был не готов. Холодная вода ударила меня, принимая с болью и судорогами в паре мышц. От ее утреннего холода мне стало лучше. Я уйду. Я не смогу дальше быть другом, когда все, о чем я думаю – это о прикосновениях к нему. О его улыбке. Я поневоле захочу попробовать забрать это у него, и это будет плохо по отношению к нему. Да я уже все испортил. Стало так холодно, что мне было трудно дышать. Пришлось выходить из воды, но куда мне идти? Хотя бы за футболкой наверх. Я брел по крутой тропинке, стараясь ни о чем не думать. Поступил, как истеричка. Я смогу это подавить. Я могу сделать его счастливым, не так, как хочу этого, но могу, так почему бы не наступить на горло своим желаниям? Это трудно. Для меня это самое трудное, что я вообще мог бы сделать в жизни. Холод добавлял мучения, потому что я начал понимать, как плохо ему в одиночестве против холода могильного. Как я могу его оставить? Ведь любовь не существует только взаимной. Если я действительно дорожу им, придется оставить все это болезненное чувство внутри и дальше быть рядом. Он не виноват, что доверился мне. Я ступил на поляну перед обрывом. Я смотрел себе под ноги, а потому слишком поздно заметил голубую рубашку. Енох сидел передо мной на самом краю. А ведь он боялся высоты. Я метался между желанием удержать его против его же страха и своим страхом унижения от того, как он теперь назовет меня. Он ведь не сможет принять мое присутствие рядом, если это отвратительно для него – такие отношения. Я с трудом оторвал взгляд от его красивых беспорядочных кудрей. Он молчал, молчал и я, натягивая обратно футболку. Что мне сказать? Что сделать? Я боюсь встретить его взгляд. Я решил уйти. - Джейкоб. Мое имя приклеило меня к месту. Очень страшно было стоять так, спиной к нему, не зная, что он хочет мне сказать. А ведь я очень уязвим сейчас. Ему принадлежит все внутри меня, что раньше было никому другому не доступно. Он это, интересно, понимает, или его воспитание и его нравы помешают ему увидеть это? - Ты обещал не уходить, - звучало странно укоряюще. Я не знал, что сказать. Признаться в том, что остаться и вести себя, как прежде, я не смогу? Или дальше идти? До чего я был нерешителен. Секунды тянулись, как часы. Мне было даже не страшно, нет, просто заранее больно. Я знал, что мне не светит, просто не светит быть… В целом мире ничего не поменялось. Вокруг был все тот же год, тот же день, и даже в моем веке это все не изменилось, но я уже был не тот. Я был кто-то другой, какой-то везунчик, который выиграл в лотерею. Я недоверчиво коснулся руки на своем поясе. Горячая, узкая ладонь моментально накрыла мою руку. Я стиснул его пальцы, отказываясь верить в то, что происходит. Нет, как, как, черт возьми, почему он обнимает меня? Слова застряли где-то в горле. Все наше общение перешло на руки, и в этом отчаянном движении наших рук навстречу друг другу было то, для чего слов попросту не существовало. Он уткнулся лбом мне в основание шеи. На этот раз не я держал его руки, нет, они мои, и они были настолько горячими, что я сомневался в том, что это мой Енох. - И что теперь? – спросил я беспомощно, смотря под ноги. Или на наши руки. На его руки, так уверенно державшие мои. Я наткнулся взглядом на его татуировку. - Я не знаю, - ответил Енох не менее уверенно. Мне казалось, я могу стоять так бесконечно. Неужели это в самом деле он? Тепло от него жарило меня как на гриле. Или сам факт его объятия. Мне нужно было набраться храбрости, сил, смелости, чего-нибудь, чтобы повернуть мое одеревеневшее тело лицом к нему. Страшнее смерти, страшнее пустоты, потому что я понятия не имею, не могу предсказать ни единого варианта, что же дальше. Я просто сделал это, откинув все страхи. - В первой петле один человек узнал, что я делаю каждый год на Хэллоуин. Он сказал мне, что я… ну, скажем, монстр, - он поморщился. Я стоял в полушаге от него, все еще удерживаемый его руками. – Тот, кто не имеет права на существование. Он пытался убить меня. Я убил его, - он говорил, а во мне поднималась буря. Трещина в моем моральном укрытии больше ничего не сдерживала, и я снова положил руку на его щеку, прижав несколько застигнутых врасплох кудрей к его виску большим пальцем. – Меня выгнали. Когда мисс Перегрин нашла меня, я сказал ей все. Она нашла мне эту семью. Но и она считала меня… неуравновешенным. Опасным, она попросила меня держаться отдельно. Я был согласен. У меня была комната, была тишина и возможность… не быть публичным монстром. Я был монстром только для себя. - Никакой ты не монстр, - возразил я. Енох скривился, явно не веря мне. - Потом я решил, что могу попробовать общаться, мне было, что рассказать. Но это не пришлось им по душе, - он кивнул в сторону дома странных детей. – Если они и это так восприняли, то ежегодное ритуальное убийство тем более. И я понимаю их. Но я не понимаю тебя, - вдруг перешел он на эту опасную тему нас. – Так не может быть, - твердо заявил он. Я склонил голову к плечу – это странно, говорить так, секунду назад обнимая меня с такой силой. - Почему? - Потому что это болезнь. - Тогда я болен тобой, - легко парировал я, и он едва не застонал зло, не в силах услышать то, что я хочу ему сказать. Раздражение и досада переполняли его вместе с явным желанием ответить мне. – Кто сказал тебе этот бред про болезнь? – спросил я. Он промолчал. - Черт с тобой, - решил я. – Потом разберемся. - Нет, я не, - он глубоко вздохнул. – Зачем ты спрашиваешь, если знаешь? Я испытал острое желание поднять деда и выстрелить в него пару раз. Ему уже все равно, а мне станет легче. - Зачем ты поверил ему? – продолжил я. - Еще более глупый вопрос, - проворчал Енох. Я подумал. - Ты любил его? – эти слова было невозможно произнести, и я здорово устал, говоря об этом. Енох молча смотрел на меня. - Нет, - ответил он, полностью обрушив всю мою логически построенную версию о его прошлом. Я едва не зарычал. – Теперь я думаю, что нет, - и я вдруг словно на горках ринулся вниз, поспешно анализируя его слова. Теперь нет? Почему теперь нет? Что изменилось? Я? Что, время? Голова шла кругом. Ни он, ни я не могли сделать шаг навстречу друг другу. - А тогда? - Тогда я был другим, - ушел он от ответа. – Нужно возвращаться, нас потеряют. Мы шли рядом, плечом к плечу, и хотя земля была ровной, меня шатало. Я был брошен в новые обстоятельства, к которым не был готов, ведь кажется, что если ты признался кому-то в любви, то есть только два пути: или получить ответ, или отказ. А что получил я? Я посмотрел на Еноха. Енох думал о чем-то своем, но выглядел почти здоровым. Он нес в руках свой свитер и свою куртку, и от этой близости его тела, скрытого только потрясающе облепившей его торс рубашкой, мне было и хорошо, и плохо одновременно. Я вдруг потерял все ощущение своих границ – что я теперь могу? А что не могу? Я не мог спокойно возвращаться в дом черт знает кем, уходил я еще просто влюбленным, а теперь… Я не придумал ничего лучше, чем протянуть ему руку. Он принял ее быстро, быстрее, чем я ожидал. Я по привычке сжал ее в своей руке со всей силой своего притяжения к нему. Я проводил кончиком пальца по его татуировке, идя с ним рядом. Что это было? Это да? Это не знаю? В любом случае, я рядом, я могу поддержать его. Я могу все исправить. Он начал отходить от случившегося уже за монотонным вырезанием и склеиванием и прочими манипуляциями посреди гостиной. В одном углу Фиона выращивала тыквы, а Хью вырезал в них страшные морды, девочки вырезали летучих мышей, крася их и часть пола в черный. Эмма руководила Рики и развешивала то, что было готово. Иногда она отпускала под потолок Оливию, привязывая туда какую-то деталь. Я сидел в кресле и снотворно вырезал какие-то непонятные звездочки. Все в гостиной было завалено бумагой, обрезками, клеем, кисточками. Я вляпался в краску рукой и умудрился испачкать ею руку Еноха, передавая ему ножницы. Он не стерпел подобного, и вскоре восседал на моих коленях, рисуя мне усы на лице. Честно говоря, они волновали меня в последнюю очередь. Я испачкал ему нос рыжей краской. Мы начали какую-то эпидемию раскрашивания друг друга, и вскоре любого из нас можно было продемонстрировать на выставке импрессионизма. Я вышел на кухню, смыть с лица усы, потому что от них чесалась кожа, когда Енох вышел вслед за мой. Его нос смешно рыжел. Я нажал на него пальцем, за что он брызнул водой из-под крана прямо на меня. Не знаю, что я хотел с ним сделать, вжимая его в столешницу. На краткий миг это перестало быть игрой, и я замер, заперев его в ловушке своих бедер и своего тела. Енох слегка улыбался, как будто вся эта возня ему понравилась. А мне нравилось видеть его в одной рубашке. Мне безумно хотелось сделать с ним хоть что-нибудь. Но я стоял и просто смотрел на него, да и Енох не блистал идеями о том, что делать дальше. Он пошевелился, и я поспешно отстранился от него, испытав опасный жар внутри. Он намочил полотенце и принялся оттирать мои усы с тем же рвением, с которым рисовал. - Не идет тебе быть рыжим, - сообщил он мне, смотря на свои руки. А я жадно смотрел на его лицо. Сколько времени нас отделяет от поцелуя? Мы так близки и так далеки, что эта переходная зона не может быть вечной. - А что идет? – спросил я рефлекторно. Енох закатил глаза, считая мой вопрос глупым. Я изучал его с нового ракурса, понимая, что между нами все же чего-то не хватает. Стены. Нужно лишь привыкнуть касаться друг друга. Его щеки так и притягивали мои ладони. Я не смог их остановить, и вскоре я осторожно касался рукой его лица, не зная, что именно я хочу этим сказать. От незнакомой температуры его тела, от его спрятанного взгляда я испытал уже знакомое мне волнение. Я запоминал каждый оттенок его реакции на меня, но, похоже, ему было… нормально так. Мои пальцы были заколдованы и вообще меня не слушались, и они вдруг заехали вместе с прядью его волос ему за ухо. - И что теперь? – спросил он неуверенно, осторожно накрывая мою руку своей. В этом его жесте было столько робости пополам с приятным недоверием, что я лишь воодушевился. Я не успел ничего сделать, и громкий голос Клэр заставил нас отпрянуть друг от друга. Мое сердце билось, как сумасшедшее. И вот я стою рядом с ним, я должен научиться танцевать, но я не могу сосредоточиться. Моя рука так удобно лежит на его поясе, впитывая рассеянное тепло его тела, а другой рукой он держит мою, отведя в сторону, и я стою так близко к нему, что никак не могу отвести взгляд от его темных глаз. Если я отведу, я натолкнусь на вырез его рубашки, а вид напряженных мышц шеи лишает меня воли. Мне просто жарко стоять так, но я пытаюсь услышать, что он говорит. Во-первых, мы неправильно стоим, заявил он, и я тут же дернул его на себя, с удовольствием отмечая его смущение. Еще пара минут, и в такой близости мне будет ничего не скрыть. Это странное состояние без названия, без произнесенных слов, без ответа с его стороны, но все же он отвечает мне. Телом в первую очередь, и я уже не могу сосчитать, сколько прикосновений он уже подарил мне за день. Но этот танец – пытка, потому что эта рубашка делает его просто орудием моего персонального убийства. Она дарит ему еще больше стройности, и мои руки ни за что не отпустят его, не уйдут с его талии, и я наглею, слегка двигая кистью по его спине. Не знаю, замечает это Енох или игнорирует, но мне хочется больше. Не понимаю, что нас еще держит. Он говорил про счет, а я завис на его губах. Ему пришлось меня ущипнуть, чтобы я очнулся, и я послушно заморгал, пытаясь вспомнить что-то про счет. - Ты безнадежен, - сообщил он мне расстроенно, когда мы впервые двинулись с места. Я танцевал примерно как дерево. - Я что, виноват, что я не о танцах думаю? – простонал я, не собираясь его отпускать, несмотря на то, что он попытался отстраниться. - А о чем, позволь спросить? – ехидно спросил Енох. - О тебе. Ухмылку стерло с его лица, он как-то недоверчиво хмыкнул и померк, как будто не верил, что я могу о нем думать. Не было никакого шанса пытаться отстранить руки от его тела, я попросту прилип к нему. Не знаю, что на меня нашло, ведь я никогда не умел танцевать, но я вдруг потянул его за собой в сторону и по кругу, и Енох легко поддался мне. Это была пародия, импровизация, но я старался двигаться красиво, хоть и не умел. Енох быстро адаптировался и помогал мне, и я держал его еще ближе, сбиваясь с ритма дыхания от близости его губ. Пара миллиметров – и я поцелую его так, что у него встанет. Я сделаю все, чтобы он захотел меня. Но этот день слишком важен для желаний. Поэтому я отдался на его волю. Енох вел меня, будучи при этом совсем не ведущим, и от мягких его подсказок мне было хорошо и уютно. Он закончил смущенно, отпустив меня, после чего сел на кровать, сложив руки на коленях. Я понял, что уже очень поздно. Мне нужно уходить, и я не стал спорить с ним за право быть здесь. И я так разбалован сегодня доступом к нему, волнительным танцем, в котором мне так легко держать его в руках. Я уже взялся за ручку двери, когда услышал: - Останься, Джейкоб. Не просьбу. Приказ. Я усмехнулся, потянув футболку наверх. Не знаю, где взять терпения, чтобы не пристать к нему в эту ночь. Его спасло только вернувшееся плохое самочувствие. За пару минут нового дня он моментально увял, вернув себе свой болезненный облик. Я подошел к кровати, устраиваясь на ней уже как на своей. Дьявольски соблазнительный и простой танец его рук вокруг пуговиц рубашки заставил меня напоминать себе, что ему не до этого, но я никак не мог остаться равнодушным к его длинным пальцам, раздевающим такое желанное тело для меня. Мне было бы, наверное, плевать, даже если бы он был тощим, но в его теле была необходимая мне сила и стройность в умеренном количестве. Он устало смотрел перед собой, явно отвлекаясь от моего присутствия. Нет, сегодня все не так. Я двинулся по кровати вперед, к нему. Енох замер с рубашкой посередине спины, держащейся на застегнутых манжетах. Я замер внутри, протягивая руку к его руке. Енох позволил мне взять ее, расстегнуть манжету и обнажить татуировку. Черные линии потеряли все признаки воспаления. Я провел по ним кончиком пальца, не представляя, через что он прошел в одиночестве. Вся его безнадежность, боль, презрение окружающих, обида от Эйба, равнодушие – все это я стащил с него, но еще пока ничем не закрыл эту рану. Я должен был убедить его, что скорее убью себя, чем причиню ему новую боль. Енох смотрел на меня в крайней степени смущения. От его приоткрытых губ у меня слегка кружилась голова, и я обещал себе, что доберусь до них. Искусаю к чертовой матери. Как только он подпустит меня к себе, я не выпущу его из постели неделю. Две. Жаль, что я не мог видеть его лица. Я сделал это осознанно, с восхищением, со всем ансамблем чувств, что он рождал во мне. Мои губы коснулись его запястья, помеченного бесконечностью. Пульс под моими губами участился, но я и так знал, что все, что испытываю я, взаимно, просто Енох не готов говорить об этом, в отличие от меня. Я снова должен ждать, но на этот раз у меня хоть есть бонусы. Его кожа снова становилась холодной, и я отнял губы, нежно потеревшись носом о весь рисунок выступающих вен на его узком запястье. - Джейк, - прошептал он едва слышно, и мне снова стало больно от неловкости в его голосе. Он вообще не должен сомневаться в том, что может и сводит меня с ума. Я поднял на него взгляд. Енох был изумлен моим поступком и явно хотел отнять руку, но за огнем его стыда я обнаружил крошечное, робкое желание поверить в то, что я действительно могу любить его. Ему так хотелось, чтобы это была правда. И он так боялся поверить мне. - Спокойной ночи, - сообщил я ему невозмутимо, устраиваясь на боку, К тому моменту, когда его руки пролезли под моими руками к теплому животу, я убедил себя подождать еще немного. В один день я получу все, что хочу, так, как я даже не могу себе представить. От Еноха снова шел холод, и он прижался ко мне опять безо всякой эротики, хотя я был чуточку возбужден эротичностью его рубашки, сползающей с сильных плеч, и хрупкостью его запястья, на котором я исследовал этот знак губами. Я готов убивать столько, сколько потребуется, чтобы он прожил это несправедливое время умирания. Я готов петлю перевернуть, лишь бы Енох забыл о всем том времени одиночества, которое убивало его. Болен, дел сказал Еноху, что он болен. Как Енох выдал себя? От мысли, что Енох мог смотреть так на кого-то еще, кроме меня, даже деда, я вдруг начинал страшно ревновать. Затем я нежно касался рук на своем животе и успокаивался – зато сейчас он со мной, иногда счастливый, иногда улыбающийся, сжигающий меня в моем бесполезном телесном желании, интересный, глубокий, как океан, с большими познаниями во всех сферах жизни. Я лежал в его постели, обнимаемый Енохом, и чувствовал себя не просто счастливым. Таким, каким я заслужил быть.