Дни Еноха

Я ждал, пока закипит чайник. Мне не хотелось, чтобы его свист разбудил весь дом. Я смотрел на пар, идущий из его широкого носика, и думал о том, что сегодня я просто обязан ни на секунду не отходить от Еноха. Сегодня я должен буду пережить все это вместе с ним, его смерть, и черт знает, что случится потом. Между нами все странно, ведь я не выпускаю его из своих рук, и он тянется ко мне в явной потребности, но до сих пор, за все четыре дня с момента моего признания, я не нашел подходящего момента, чтобы поцеловать его. Раньше мне казалось, что это самое простое, и за признанием всегда следует именно это, но теперь я точно знал, что люди делают любовь сложнее, чем она есть на самом деле. Сейчас я пользуюсь его состоянием, и все, что будет между нами, будет несерьезным, рожденным одним мгновением. Именно это состояние мешает мне реализовать парочку своих желаний, и это неплохо, потому что ему не до меня с моими физическими потребностями, которые к тому же по большей части ему не знакомы. Но и без поцелуев это были потрясающие четыре дня, если не обращать внимания, конечно, на наши ритуальные убийства. Он переносил их так плохо, так сильно принимал к сердцу, что мне было неловко – убивал ведь я. Только вчера Енох объяснил мне, что это обусловлено самой энергией, которую он забирает от них. Ее привкус, ее оттенок оказывает на него это гнетущее действие, отчего каждый раз он переживает смерть как в первый. Самые тяжелые – это первые полчаса после, когда он борется с этим противным ощущением, и, к сожалению, мне нечего ему предложить, кроме объятий. Именно этим мы и занимаемся после. В этом нет абсолютно ничего эротичного, до сих пор. И это странно для меня. Но я совсем не хочу его таким, ненавидящим самого себя, горячим от смерти и абсолютно бессильным перед своими способностями. Я уверен, что в следующую же ночь после его возрождения все эти преграды исчезнут, и я наконец получу то, чего так хочу – Еноха, настоящего, свободного от боли и одиночества, от которых я так долго отучал его. Я волнуюсь о том, что если он проснется и не обнаружит меня, то может придумать себе черт знает что, а потом обижаться. Поэтому я немного взволнован медленно соображающим чайником, потому что я совсем не хочу напрягать его сегодня публичностью завтрака. - Привет, - я едва не подпрыгнул, когда по моей талии скользнула чужая рука вместе с женским голосом. – Да не пугайся ты так, я расческу свою вчера забыла, - и рука действительно взяла расческу со стола передо мной и исчезла. – Я рада. - Чему? – уточнил я. - Ну тебе и Еноху. Он выглядит… счастливым, что ли, - Эмма сонно пожала плечами. Затем она коснулась чайника, и он благословенно закипел. Я с радостью схватил его со слабого огня плиты, заваривая кофе. – И мне давай, не завтрак в постель, как некоторым, но хотя бы просто кофе, - фыркнула она, посмотрев на мой поднос. – Я серьезно подумываю сменить пол, если это поможет мне получить завтрак в постель. - Я думаю, Рики тебе его принесет, - предположил я. - Ну, он же не Портман, - вздохнула она наигранно и улыбнулась. – И если серьезно, то я правда очень рада, но совсем не хочу видеть ничего подобного. Да и детям это будет лишним. - Еще ничего нет, - поспешил убедить ее я. - А он уже сияет, - завистливо вздохнула Эмма. Я улыбнулся. Я и сам это видел, так что ее слова совсем меня не потрясли. Каждый раз, когда в его глазах горел этот огонь по отношению ко мне, меня просто плавило внутри. Он мог коснуться меня на грани приличий, но я испытывал от этого в три раза больше ощущений, чем от самого извращенного прикосновения. Я боялся, что в тот момент, когда я наконец окажусь с ним в той близости, о которой мечтаю, то я умру во цвете лет от сердечной недостаточности. Я попрощался с Эммой кивком и потащил весь свой утренний сюрприз наверх. Наверное, это выглядело смущающе, но до убийства он даже не мог встать. Вчера я едва разбудил его, потратив около часа, сражаясь с собственной паникой. Сегодня я не знал, что мне делать, если он не проснется. Я поставил поднос на прикроватную тумбочку. Странно было понимать, что в этой постели я провел почти пять дней, и все из них обнимал Еноха, отдавая ему все свое тепло. Я знаю все о том, как он спит, я знаю все, как он отвечает мне во сне, и я не могу спать, потому что боюсь пропустить каждую мелочь. Этой ночью он прижался носом к моей шее, и от этого невинного, простого прикосновения огонь во мне горел почти полчаса. Я лежал без сна, без движения, ловя лишь приглушенное его дыхание, теплой ритмичной волной согревающее мою кожу. Признаюсь, полчаса спустя я обнял его так, что между нами не осталось даже миллиметра. Его сон напоминал кому, и поэтому я совсем ничего не почувствовал, завладев его телом. Мне хотелось, чтобы он сам коснулся меня. Это происходило днем, и обычно не так ярко, как мне хотелось бы, но и этого хватало, чтобы я начинал сражение со своими желаниями. Было четкое разделение прикосновений, связанных с болью, страхом и потребностью, а были необъяснимые, болезненно нежные или очень уверенные, от которых мне хотелось схватить его за эти дразнящие меня руки и поцеловать, так глубоко, как я только смогу. Я лег рядом с ним. В нынешний момент его не разбудила бы даже пушка, но я все равно был осторожен. Он уснул с большим трудом, не в силах отпустить мысль о сегодняшней смерти, и я бесконечно повторял ему, что буду рядом все то время с его телом, что он проведет там, куда нам путь заказан. Почему-то он был уверен, что я уйду. Я потратил час, убеждая его, что если бы хотел, ушел бы раньше. Когда он ненавидел меня, отталкивал и вымогал избавление от меня, а не сейчас, когда каждый вечер он просит меня остаться. Я обожаю эти его просьбы, потому что они уже не полны смущения или отчаяния, нет, он просит, потому что может, потому что знает, что я останусь, и в каждой новой просьбе все больше уверенности. Он почти приказывает мне, и мне это нравится. Кое-что для меня все же в новинку. Я смотрю на него, не отрываясь, четверо суток, не скрываясь больше, не пряча взгляд, и хотя ему иногда это неприятно, я отказываюсь перестать это делать. Я ищу, ищу в его лице то, что выражает это чувство ко мне, но все равно натыкаюсь каждый раз на этот взгляд с неожиданностью. Во сне он кажется усталым, измотанным, черты его лица теряют напряженность, и иногда – иногда, всего два или три раза – он улыбается во сне. Я обожаю его улыбку, это легкое движение его губ, которое так идет ему. Оба раза я гладил его во сне, и мне сложно вынести эту улыбку, потому что я уже не знаю, как коснуться его, чтобы выразить все то, что живет во мне и рвет меня изнутри. Мне уже не хватает рук, и иногда, это отвратительное ограничивающее меня слово, иногда я могу коснуться его виска губами, когда он больше всего подвержен своему отчаянию. Он успокаивается от этого. Я воспринимаю это как какое-то волшебство. Но и этого мне тоже мало. Я положил руку на его шею, аккуратно проведя по щеке и поднимаясь к волосам. Все в нем дарит мне особенные желания, и я обожаю дышать ими, обожаю путаться в них руками, потому что до сих пор я не встречал настолько упрямых кудрей. Знаю, что от этих движений я его не разбужу, но это мой преступный момент, который я стараюсь повторять как можно чаще. Когда он в сознании и нуждается во мне, он всегда тянется к моей руке, и это тоже своего рода магия. Я не представляю, как я держусь от того, чтобы поцеловать его. Я достаточно изучил то, что нужно его телу и как оно отвечает, если получает то, что хочет. Он так подается мне навстречу, что я не могу выгнать из своей головы нечто более откровенное, то, в чем его ответ был бы ключевым. Иногда он касается моего бедра, и я подозреваю, что он в курсе моих проблем. Черт возьми, когда он сделал так за ужином, я вскипел, как чайник, моментально вспотев всеми умеющими это делать участками тела. Он спросил меня о чем-то очень привычном, о том, о чем можно было даже и не спрашивать, вроде вечерней прогулки, и никто, никто не пытал его, чтобы он сделал это с моим бедром, лишь немного не дойдя рукой до колена. Никто этого не видел из-за стола, но вот мою яркую красную физиономию все же заметили. Мне не было стыдно, нет, я только и думал о том, что я могу и хочу сделать с этой его усмешкой. Он играет с огнем и даже не знает, насколько сильным. Я так давно хочу его, что могу переборщить, могу не взять во внимание то, что он никогда и ни с кем не спал. От этой мысли у меня всегда встает, каждый чертов раз, и мне нужно срочно отвлекаться. Даже сейчас, когда я вижу весь его болезненный вид, я все равно возбуждаюсь от мысли, что он никогда не позволял никому трогать себя даже так. Я надеюсь, что нет. Ведь я отомстил тем же вечером, и дьявол, я отомстил даже самому себе, потому что когда он с размаху сел ко мне на колени, когда в гостиной не было места для просмотра снов Горация, я подумал, что выведу его из себя, если позволю ему сесть на краешек дивана между своих бедер. Я наказал сам себя. Я лег на подушку, смотря на него. Лишь слабое дыхание выдавало в нем жизнь. Я собственноручно укутал его в одеяло, уходя на кухню, и теперь оно немного съехало, обнажив плечо. Он подложил обе руки под подушку. Я прошелся кончиками пальцев по его плечу, прекрасно зная, что он не уступает мне в физической силе. Мне не удалось оторвать руки от его лица, и вскоре я все же скользил вдоль его скул, неповторимых, делающих его таким недоступным, таким грубым внешне. Я так хочу поцеловать его. Слишком. Настолько, что иногда я почти готов это сделать. Настолько, что я даже вижу, когда и он об этом думает, в тот момент, когда его лицо так близко к моему. Я до сих пор не знаю, как это будет. Но я точно знаю, что такого поцелуя у меня не было и не будет ни с кем другим. Не будет этого сильного тела, которое так нуждается во мне, этого запаха, который я краду всем объемом легких, не будет кудрей и черных глаз, а если и будут, то это будет уже не он. Его уникальность отпечаталась на мне уверенностью в том, что я обязан отдать все, лишь бы заполучить его. И я отдаю. Я отдаю и выигрываю, но слишком медленно. Больше не могу это терпеть. Под моими пальцами его губы очень холодные и при этом мягкие, и им явно щекотно. Он смешно морщится. Нужно будить, или я сделаю что-нибудь лишнее. И я принялся будить его. Час. Я потратил час, но он даже не приоткрыл глаз. Я попробовал все, буквально все, даже горячие руки Эммы. Я испугался. У меня были подробные инструкции на такой случай, но мне не хотелось оставлять его в таком состоянии. Я обнял его, прижимая к себе. Он часть меня, а ведь мы даже не целовались. Он принадлежит мне, хотя я ничем до сих пор не привязал его к себе. Он моя ответственность, и я лишь хочу, чтобы завтра все было иначе. Я погладил его по волосам, запрокинув голову. Вся его изящная шея напряглась, демонстрируя мне сводящий с ума рисунок мышц. Может быть, это его разбудит, как в сказке, честное слово. Мне было жаль, что в этом моем поцелуе не было ничего, кроме отчаянной попытки разбудить. Это не принесло мне никакого удовольствия вообще. Я хочу видеть, как он реагирует на меня, хочу ловить каждый вдох и выдох, хочу видеть, что я делаю с ним. Спустя несколько минут он все же с трудом открыл глаза. - Я очень хочу спать, - произнес он на грани слышимости, пытаясь снова их закрыть. - Я знаю, знаю, - пробормотал я, поднимая его в сидячее положение. – Ну же, Енох, нужно идти. - Я не могу, - ответил он, пытаясь снова упасть на кровать. В его полуприкрытых глазах сиял зелёный цвет. - Значит я тебя понесу, - заявил я, но он не отреагировал. Мне пришлось снова прижаться к его губам. Он снова открыл глаза, как кукла. – Енох, пожалуйста, - довольно громко произнес я, и он с трудом открыл глаза широко. – Я не хочу вырезать им сердца, пожалуйста, пойдем. Я предложил ему кофе, горячий, кипяток просто, и он едва держал чашку в руках. Когда он попытался встать, его здорово шатало. Я бросился за ним, поддерживая под руку. Он с благодарностью привалился ко мне, и мне пришлось оттащить его в ванную комнату. Уже позже я сидел, прислонившись к дереву спиной, и думал о том, насколько изменилась моя жизнь. Это ее окончательный вариант? Если да, то я против только самой петли, ведь она делает Еноха несчастливым. Я сжал его руку, обнажая запястье. Я должен выяснить все у миссис Перегрин, потому что хочу забрать его с собой. Я хочу просыпаться и засыпать с ним каждый день, хочу увидеть, как он взрослеет. Моя жизнь больше не представлялась отдельной от него ни на секунду. Я надеялся, что он это понимает. Ведь не буду же я убивать людей просто так. Только сильное чувство к нему заставляет меня это делать, потому что я хочу уменьшить все, что причиняет ему боль. Он спал, устроив голову на моих коленях. Он все же дошел до фермы сам, но сегодня ему было мало и их энергии, и потому он выключился прямо в этом страшном доме. Я принес его сюда на руках, не зная, что мне делать. После двенадцати все это пройдет в любом случае. Я изучал простые линии на его коже. Для него это напоминание о проклятии, а для меня – символ того, что навсегда изменило мою жизнь. Символ человека, которого я полюбил, сам того не ожидая. Возможно, я сделаю себе такую же. Я поднял его руку. Я вспомнил, как он переживал боль от татуировки, и мне пришлось срочно думать о чем-то неприятном. Я знаю как минимум три способа заставить его реагировать так же на удовольствие. Я готов доставить ему любое. Абсолютно любое, он не вызывает во мне отвращения. Я прижался губами к его запястью, может быть, слишком сильно выгнув его руку. Я разбудил его, и теперь Енох смотрел на меня растерянно, не понимая, что я делаю. Пришлось прекратить, хотя мне нравилось ощущение тонкой кожи, пульсирующей быстрее от моего прикосновения. Он молчал, смотря на меня снизу вверх. Я не собирался ничего объяснять. - Ну и как твои танцы с Эммой? – спросил он вдруг. - Нормально, - пожал плечами я. Совсем ненормально, потому что от танца с ней я не испытываю желания бросить ее на постель. От танца с ней я не дурею, наклоняя ее вниз и скользя взглядом по шее. Каждый вечер он сводит меня с ума этими уроками, и я долго стою под душем, потому что не могу успокоиться. Надеюсь, он тоже. Я стараюсь. В этом танце я учусь владеть его телом, а он априори поддается мне, но я не могу не задеть его шею, не могу не задеть его щеку, страдаю от щекочущего прикосновения его волос. А он мстит мне редким скольжением бедер, от чего я схожу с ума. Это не танец в полном смысле этого слова, это открытое взаимное признание, и я не знаю, как буду танцевать с ним сегодня перед всеми. Нельзя не увидеть то, как я смотрю на него, нельзя заметить то, как он отводит взгляд, не выдерживая этого. Я прижимаю его к себе все отчаяннее, и больше всего на свете я хочу сорвать эту чертову рубашку, хочу исследовать все его тело языком, хочу, чтобы он выгибался подо мной, как делал это от боли, хочу видеть его горячим от желания, хочу… Я больше не могу. - Я не думаю, что нужно это делать, - наконец признался я, когда он сел рядом со мной, снимая все свои теплые вещи. - Что делать? – спросил он меня спокойно. При свете дня я могу сказать ему только прямо. - Танцевать. Мы не можем танцевать перед ними, - я надеялся, что он не станет уточнять, почему. Он не стал. Более того, он отрывисто кивнул, смотря на синюю воду моря под нашим обрывом. - Значит, я зря тебя учил, - выдал он тихо, и я едва не застонал. Зря учил. Сейчас я покажу ему, как он зря меня учил. Нет никаких сомнений в том, что его создали для меня. Я обнимаю его так, как дышу – просто и правильно, и танец для меня не совсем технические движения вместе со счетом. В танце я близок с ним так, как не могу пока иначе, в танце он отдается мне, а я ему, и между нами есть что-то невыносимо возбуждающее, что кроется в том, как я держу его, в том, как он обнимает меня за шею, и в наших взглядах есть то, для чего нет ни смелости, ни слов. Возможно, я что-то делаю не так, но мне плевать, ведь мои губы у его виска, и я веду его по кругу обрыва, который видел много моментов нашего пути навстречу друг другу. Я не знаю, веду ли я или он подталкивает меня в нужную сторону, но это максимум признания моего тела. Мне хорошо и спокойно здесь, в ненастоящем дне прошлого, в котором каким-то чудом для меня сохранили его, Еноха. Он накрыл мою руку на своем лице своей и остановил наш странный, молчаливый танец. - Я рад, что он ушел тогда, - сказал он, смотря мне в глаза. Мне так нравилось смотреть, как из них уходит боль от одиночества. - Я тем более, - подтвердил я, и мне невозможно было отодвинуться от него, не отвести взгляда. Его пальцы вновь переплелись с моими, и я хотел бы услышать, о чем он думает. До сих пор он вообще ничего не сказал мне о моем признании, хотя отвечал мне так, словно испытывал то же самое. Я не имел права его торопить, но хотел. Хотел узнать, есть ли у меня шанс хотя бы на пару дней. - Гораций сказал Эйбу о твоем рождении после того, как, - Енох колебался. Ему было неприятно вспоминать об этом. И я притянул его к себе, не требуя говорить все это мне в глаза. – После того как я попытался. Это заставило его броситься к Эмме, а потом уйти, но это было не все, что сказал Гораций. Я хотел его убить с его чертовыми предсказаниями, а он сказал мне, что я буду с тобой. Будет со мной? Я едва не раздавил его в руках. Он ойкнул и попросил меня не убивать его раньше времени. Но я не мог держать его слабее, я никак не мог поверить в то, что это все не случайность, и много лет назад, даже до моего рождения, все было известно Горацию. Со сколькими же тайнами он живет? Сколько чужих секретов знает? Енох знал обо мне. - И ты этому не поверил? – спросил я, прижимаясь щекой к его виску, буквально впечатывая его в себя поперек спины и рукой на затылке. - До сих пор не верю, - тихо ответил он, слегка повернув голову. От мягкого, едва ощутимого прикосновения его уже теплых губ к моему подбородку я едва не взлетел. Я заставил его поднять голову, не ожидая больше ничего, хватит, я так давно этого хотел. Енох странно и сбивчиво вдохнул, устраивая руки на моих щеках, позволяя мне целовать себя. Мне не хватало сил, чтобы обнять его еще сильнее, еще ближе, хотя ближе было некуда, мне было мало этого теплого прикосновения к его губам, предательски дрогнувшим под моими, и я ничего не соображал, понимая, что он закрывает глаза, доверившись мне. У меня одновременно случился и солнечный, и тепловой удар, и я прижал его к дереву, потому что не мог стоять ровно, потерял контроль над всеми частями тела, кроме губ. Я не мог остановить руки, и они путешествовали с его спины на его лицо, пока я лихорадочно изучал непривычный изгиб его губ. - Господи, - прошептал он прямо мне в губы, и я вздрогнул от отчаянного его шепота, заставившего все внутри меня в очередной раз перевернуться. Я надеялся, что он испытывает тот же огонь, ту же боль от невозможности стать единым целым вопреки законам физики. Я понятия не имел, где я еще могу коснуться его, кроме этих волшебных, этих преданных мне губ. Его пальцы до боли сжимали мою шею, мою щеку, притягивая к себе, и я даже не успел вдохнуть. Все окружающее потеряло всякий смысл, даже то, что я прижимал его к дереву на самом краю, на огромной высоте, о которой он забыл из-за меня. Взгляд его полуоткрытых глаз заставил мою кровь вскипеть прямо в сосудах, прямо в сердце, прожигая для него услужливо огромную дыру. Я замер в каком-то миллиметре от его губ, пытаясь просто понять, что это не сон, и я могу целовать его, сколько захочу. Он робко подался мне навстречу, скользнув руками за шею, и это окончательно стерло все мое благоразумие. Я поднял его под бедра на себя, вжимая в дерево, и его руки пытались найти во мне опору, пока я целовал его губы, скользя по ним языком. Иногда он отстранялся от меня на сантиметр, чтобы дышать, тогда как я намеревался умереть от гипоксии. Я не представлял, что может остановить нас теперь. Больше нет никакого смущения, только желание, сильное, болезненное, не помещавшееся ни в одном из наших тел. Его руки ерошили мне волосы, и мне было так хорошо обладать его губами, его телом и его мыслями. Иногда я ловил его сбивчивое дыхание и дразнил языком, проникая меж приоткрытых губ, и он так сладко реагировал на это, сжимая мои бедра своими на пределе возможностей. Я никак не мог сосредоточиться на чем-то одном, и я отвлекался на свои руки, что обнаруживали в его теле что-то новое, вроде потрясающего изгиба спины, или на его руки, ласково поглаживающие мою шею, или на его глаза, что смотрели на меня так, как я не мог мечтать. - Я люблю тебя, - произнес я, почти не отрываясь от его губ, и он запрокинул голову, словно боролся с самим собой за мое признание. Я дышал запахом его мокрой от пота кожи, уткнувшись губами и носом где-то за его ухом. Я так хотел пустить в ход язык, слизать все, что только составляло вкус его кожи, хотел прикусить ее, пометить, хотел, чтобы он еще сильнее прижимался ко мне бедрами, чтобы почувствовал, что делает со мной и моим телом. Его руки вдруг отпустили меня, и я в ужасе посмотрел на него. Взъерошенный моими руками, с покрасневшими от моих поцелуев губами, удерживаемый лишь моими бедрами, он был настолько великолепен, насколько я уже не мог вынести. Его пальцы судорожно расстегивали пуговицы на воротнике, и я не мог даже сглотнуть, так сильно внутри все пересохло. Я не понимал, что он делает, пока его руки не скользнули за голову, поднимая кудри. Он расстегивал что-то на своей шее. Я забыл об этом напрочь. Он склонился ко мне, прикусив губу, подарив мне очередную волну безотчетного возбуждения, после чего застегнул на моей шее свой кулон. Свое сердце. - Что, заслужил? – спросил я с улыбкой, но он даже не подумал улыбаться. Я подумал о том, как тяжело ему далось это признание и опустил его на землю, понимая, что этой лихорадке временно конец. Но я не жалел, совсем не жалел о том, что произошло, внутри меня все ныло и требовало секса с ним хоть здесь, прямо на траве, но я вовремя остановился его признанием. Это для него не так легко, эта близость со мной, даже если он хочет ее не меньше меня. Не так легко поддаться этому, если семьдесят лет ты думал, что это болезнь и ненавидел себя за это. - Нет, - ответил он. – Это нельзя заслужить. - Тогда почему? – спросил я эгоистично и глупо, потому что хотел услышать хоть что-нибудь. - Потому что ради тебя я хочу жить, - ответил он. Я не знаю, что я должен был делать, я просто обнял его, скрывая от всего мира в своих руках. Нужно было возвращаться, чтобы помочь в оформлении праздника, мною же предложенного. Было решено устроить праздник пораньше с моей подачи, и я лишь чудом избежал объяснения. Просто попросил Эмму, и она согласилась. Весь день дом был полон вкусных запахов, черных цветов, готовых к свечам тыкв, разрисованных и вырезанных летучих мышей, и во всем этом беспорядке я понял, что у меня есть не только Енох. У меня есть семья. Я не знал, смогу ли я оставить их всех после. Оставаться в петле я не планировал, в моем оптимистичном сознании рано или поздно я найду способ вытащить Еноха отсюда, но отныне каждый праздник я хотел бы встречать здесь, в этом доме, который быстро стал мне родным. Здесь играла чудесная джазовая музыка, под которую так легко было сдвигать столы, расставлять приборы, помогать девочкам. Мне больше не нужно было видеть Еноха каждую секунду, ощущать его присутствие, хоть я еще не верил, что между нами все реально. Иногда он или я якобы случайно заглядывали в зоны наших обязанностей, и хотя я твердо обещал Эмме ничего не демонстрировать, это было выше моих сил. Он отправлял своих человечков за новыми тыквами для ужина, и Фиона ругалась на них за неаккуратную доставку от грядки до кухни, а я должен был поднимать девочек и помогать им клеить все новые рисунки на двери и стены. Дверь в гостиную уже была покрыта искусно сплетенной паутиной, на которую мы с Клэр художественно высаживали пластилиновых паучков. Я сбежал от девчонок, когда они дружно прибежали украшать маленькие кексы и печенье, на время отстав от меня и от Еноха. Я вошел в темную гостиную, уже тщательно украшенную, ощущая странное веселье. Дело было не в том, что это праздник, нет, мне нравилось делать что-то в огромной компании, нравилась атмосфера и, конечно, нравился наш секрет. Я нашел Еноха возле двери с паучками. Без лишних слов я притянул его к себе, пользуясь темнотой, пользуясь тем, что никого здесь нет, и от опасности в любой момент быть застигнутыми я до смерти хотел поцеловать его. -А если девочки сильно испугаются? – спросил я его на ухо, не особо, впрочем, интересуясь. Он вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, услышав мой голос. - Зато будут смешно визжать, - ответил он, касаясь рукой каждого из паучков. Другая его рука пряталась в кармане, где точно лежало сердце, из которого он брал эту энергию. Я обнимал его со спины, закрывая даже от случайных свидетелей. - Ну отвлекись, - попросил я, когда он продолжил свою маленькую проделку. - А если кто-то зайдет? – спросил он рационально, все же вытаскивая руку из кармана. Я захватил в плен обе его руки, абсолютно не брезгуя даже липким ощущением крови донорского сердца. - В этом и смысл, - сообщил ему я, и Енох пожал плечами, не соглашаясь со мной, но и не протестуя. Сегодня он был совсем не горячим, как будто энергии фермеров ему уже не хватало, и я мечтал, чтобы поскорее наступило завтра, чтобы эта проблема не мешала мне окончательно завладеть им. Поначалу мне показалось, что он все же против контакта со мной при риске быть застигнутым врасплох, но стоило мне прижаться щекой к его щеке, как он тут же ответил мне, склоняя ко мне голову. Я наслаждался простым объятием, которое уже не было поддерживающим или помогающим, нет, оно было открытым и явно полным моего чувства к нему. Он идеально подходил моим рукам, о чем я и сообщил ему шепотом в темноте этой потрясающей уютной комнаты, и он проворчал в ответ, что не слышал большей глупости. Но даже его ворчание было мягким, недовольным, но от этого не менее симпатичным для меня. Я осмелел, касаясь кончиком носа за его ухом. Я боялся только одного: если я поцелую его сейчас, я не смогу остановиться, даже если все вдруг зайдут в гостиную. Предыдущий поцелуй напоминал ураган, а ведь я в действительности даже не поцеловал его серьезно. Но нельзя, нельзя, иначе наши отношения с остальными приобретут сложности. Но и не касаться его было просто невозможно, поэтому все мои прикосновения были сдержанными, умопомрачительно нежными, и я абсолютно не мог и не хотел ничего с этим делать. Я сжимал его руки, обнимая с растущей силой, не зная, как еще могу прямо сейчас сказать о том, что не могу перестать думать о нем. Он едва слышно вздохнул и вдруг развернулся ко мне лицом. В этом полумраке я видел его лицо в неверных тенях от свечей, что уже зажглись внутри многочисленных тыкв. С каждым новым взглядом я лишь подтверждал живущее во мне восхищение им. Он молча смотрел на меня, лишь изредка скользя взглядом по моему лицу. Я ждал, потому что если бы я сделал хоть что-нибудь, черта с два бы я остановился. Енох посмотрел на меня еще несколько секунд, после чего опустил взгляд. Я растерял все свое хорошее настроение, понимая, что вряд ли он способен поцеловать меня сам, еще слишком рано, твердил я сам себе, но очень хотелось испытать это. Я постоянно трогал кулон, не понимая, почему я так долго носил его, но абсолютно не помню это потрясающее ощущение того, что он у меня есть. Он подарил мне это сердце, как сделал для Эйба, и никакого другого значения быть не могло. Но меня бесило, что сейчас я немногим продвинулся по сравнению с дедом, который даже и не думал об этом. А ведь получил от него хотя бы один поцелуй. Как же меня это бесило. По всем законам логики выходило, что он должен, просто обязан поцеловать меня. Я так ждал этого с его стороны, что начинал раздражаться. Я что, хуже, чем Эйб? Я что, мало признавался ему? Неужели так сложно поцеловать меня, если всего пару часов назад он так ответил мне? -Если честно, - начал я и был застигнут врасплох его губами на своих губах. Это было настолько неожиданно, в тот момент, когда я уже отчаялся, что я даже не сообразил, что мне делать. Его руки осторожно и неуверенно легли на мое лицо, и тут я наконец очнулся. В очередной раз я загорелся в рекордные сроки, прижимая его к двери, отвечая ему с той силой, что захватывала мой разум. Он позвал меня по имени, но я был словно сумасшедший, требуя разрешить мне углубить поцелуй, и он впустил мой язык, сдаваясь под моим напором. Я уже не знал, что удовлетворит мое сильнейшее желание по отношению к нему, и поцелуй мой был хаотичен, а его ответ неуверенным и медленным, и мы никак не могли попасть в один единый ритм, и в этом безумии мне было необыкновенно хорошо. Енох пытался вернуть меня к реальности, но я его даже не слышал, мешая ему даже заканчивать произносить мое же имя, и вместо Джейкоба он звал меня Джейком, и это было чертовски приятно. Мне нравилось все, и наше шумное дыхание, и его болезненную хватку на своей шее, и собственное сердце, что билось необычайно сильно и ритмично, пригоняя к моим губам еще больше крови, отчего они горели от той силы, с которой я нападал на него. Его слабость и неуверенность распаляла меня еще больше, и он уже не мог нормально позвать меня по имени, ведь тогда он открывал рот, и я скользил языком по его языку, слегка оттягивая нижнюю губу. Он пытался отстраниться, прислоняясь к двери, а я не мог отпустить его даже на секунду, снова задыхаясь сам. Оба наших поцелуя объединяло только сумасшествие, которое было не остановить. Я с трудом вспомнил о том, где мы, и я попытался остановиться. Он нажал рукой на мой затылок, требуя вернуться обратно. Мне было плевать, даже если нас бы транслировали в интернет миллиону людей. Пусть завидуют. Я не верил, что кто-то в целом мире может быть более счастлив, более возбужден, чем я. Его лицо уже было так знакомо для меня, и иногда я съезжал губами по его подбородку, по его скулам, на что получал такой же пытливый ответ. Чем больше он касался губами моего лица, тем больше я забывал о своем обещании себе не трогать его до этой ночи, до его возрождения. Он целовал мои губы, а я думал только о том, что мне нужно прямо сейчас, или я взорвусь. Открывающаяся дверь гостиной была как вылитое на голову ведро холодной воды. Енох оттолкнул меня со скоростью света, и я все еще был одурманен его поцелуем, чтобы соображать. На нас никто не обратил внимания, все были заняты тарелками с красиво уложенными кексами и печеньями, которые нужно было донести до столов с черными скатертями целыми. Это и неплохо, ведь при одном взгляде на нас можно было понять все, чем мы тут занимались. Я должен был немедленно отвернуться от Еноха, но это было невозможно – весь его вид, слегка смущенный, взъерошенный, эти его чудесно покрасневшие скулы и влажные моими стараниями губы. Я просто не мог это упустить. Хоть адреналин от возможности быть застигнутыми слегка снизил градус моего возбуждения, сейчас при взгляде на него все это возвращалось, наращивая мощь, как снежный ком. Мне чертовски хотелось расстегнуть его рубашку, хотелось получить гораздо больше доступа. Еще чуть-чуть, и я сделал бы это. Он отвечал мне с такой силой, что мне не приходилось ждать от него робости, я экстрасенсорно ощущал, что в сексе он будет равным мне, несмотря на все отсутствие опыта. Все это, его неопытность в сочетании и желанием управлять мной, его уверенность пополам с нежностью, запускало вечный двигатель желания. Я тлел, испуганный свидетелями, но если он заденет меня, я снова полыхну этим слепым желанием обладать им. Механически я делал все, о чем меня просили, но взгляд мой доделывал то, чего не успели руки. Иногда Енох оглядывался или поднимал голову, встречая мой взгляд, и это было подобно зажиганию спички, которая горела всего несколько секунд, но зато как. Его взгляд был прямым, уверенным, и это было удивительно, ведь без опыта такого не достичь. Но он наблюдателен и совсем не глуп. Он не знает, что я могу и хочу с ним сделать, но он прекрасно видит, как управлять мной. Я все еще не могу предсказать ни единого варианта близости с ним. Мне тяжело думать о чем-то еще. К тому моменту, когда все разбрелись готовиться к празднику, я уже не мог находиться в паре метров от его комнаты. Это было местью всех моих равнодушных до сих пор гормонов, но даже спустя час и два после того, как он оттолкнул меня, я все еще думал только о том, как продолжить. Я напоминал себе о том, что ему еще предстоит умереть, но это не спасало. Я вспоминал против воли все мучительно провокационные моменты между нами. Хотел бы я знать, что испытывал он. Я ничем не мог успокоиться, ни свежим воздухом, ни сигаретами, ничем. - Танцы будут лишними, - с трудом произнес я Эмме, когда чудом выловил ее в одиночестве. - Почему? – моментально раздраженно ответила она. - Я не могу танцевать с ним при всех, - мне было бесконечно стыдно об этом говорить, но я не хотел, чтобы он проиграл в споре с Эммой просто потому, что у меня откровенно стоит от танца с ним. – Давай просто закроем этот спор, - не знаю, что ее убедило, мой плачевный вид или просто благоразумие, но она все же кивнула. А мне пришлось сбежать из дома, чтобы нырнуть в воду, которая стала моим постоянным антистрессом. Ее прохлада здорово остудила весь мой пыл. Я впервые задумался о том, что Енох вопреки моим догадкам может даже не знать, к чему все это приведет. Он умен, но не развратен, и я просто обязан спросить его, понимает ли он, что происходит и чем это все закончится. Я старательно ограничивал поток своих мыслей, и мне удалось вернуться в дом почти нормальным. Я переоделся почему-то быстрее всех, хотя мой костюм и костюмом назвать было сложно – на мой рост нашлась лишь форма солдата времен Первой Мировой, но она была весьма забавной в своих необычных штанах с широкими карманами. Я спустился вниз одним из первых, зато здорово повеселился, показывая каждому спускающемуся наспех нарисованную бумажку с надписью 10.0. Они улыбались и отвечали мне тем же, такие довольные, такие счастливые, такие… дети. Вскоре все, даже мисс Перегрин, которая и так отлично вписывалась в эту атмосферу, уже были внизу, а Еноха все не было. Я начинал волноваться, что, если он совсем не хочет проводить здесь время, зная, что с ним будет всего через несколько часов? Что, если он плохо себя чувствует? Со своим дурацким возбуждением я забыл все на свете. Я собирался идти наверх, когда он наконец появился на лестнице. Не думаю, что даже завтра я вспомню его не таким. Для меня его форма была не только способом подчеркнуть его рост, ничуть не уступающий моему, его стройность и силу, не только резервом черного цвета, бесконечно идущего его таким же черным волосам и бледной коже, она была символом того, что этот Енох абсолютно новый, отчасти, наверное, хорошо забытый старый для остальных, свободный от своего затворничества и глупых вещей, которые он слышал о себе всю жизнь. И хотя пока он не понимал, что изменился, я ждал этого так, как ребенок ждет праздника. Я смотрел на него и не находил ни единой причины сомневаться в том, что я ощущаю к нему что-то помимо желания. Этого что-то даже слишком много. Я действительно любил его, хоть опять никак не могу сформулировать, почему именно любил, и он стал кем-то, без кого впервые в жизни я не смогу прожить ни дня. Он смотрел на меня. Не потому, что не хотел замечать внезапно изумленных остальных детей, не потому, что был смущен их молчанием, а потому, что хотел видеть, как я отреагирую на него. Он будет сомневаться в себе и во мне еще не раз, я прекрасно это понимаю, но я сделал все, чтобы мое восхищение им было написано на моем лице крупными буквами. Мне было мучительно приятно осознавать, что я помог ему стать таким. Я не помнил ничего из прошлого, кроме обрывков самых важных воспоминаний, которые подтолкнули меня к нему, но у меня было ощущение, что я только что вышел из бесконечно мрачного лабиринта его души с победой, чудом выжившей надеждой на то, что он когда-нибудь будет нужен. Думаю, именно об этом я буду говорить ему отныне каждый день. И если я долго думал об этой потрясающей перемене в нем, то еще дольше я страдал повторным приливом потребности в нем. Когда я увидел, что он стянул свои кудри в крошечный хвост на затылке, мне стало совсем трудно держаться подальше от него. Это было выше моих сил. И я подобрался к нему, запоминая новую версию Еноха, чуть более уверенную, еще усталую, еще не встретившую главное испытание года, но уже счастливую. Благодаря мне. Я благодарил гостиную за то, что тут было так темно. Мои пальцы магнитом притянулись к его, и он позволил мне сжать свою руку. Я хотел сказать о том, что ураганом бушевало во мне, о своей надежде, о своих опасениях, о том будущем, что ждет нас завтра и будем ли мы вообще, но он вовремя покачал головой. Верно, это не то место. Но так сложно молчать и одновременно сражаться с возбуждением. Мы были устроены на диванах на просмотр забавных сценок с Клэр и Оливией, талантливо изображавших сперва маленькое заблудившееся приведение, потом юных ведьм, и хотя это было забавно и смешно, сил на смех у меня не было. Я вообще пропустил почти все, стараясь найти выход этой лавы, горячей, мучительной, нестерпимой жажды его, и мне было позволено лишь касаться его руки. Я делал с ней все, что только мог, вероятно, за полчаса самодеятельности странных детей изобретая какой-то новый массаж рук. Мои пальцы скользили по его ладони, вдоль его длинных расслабленных пальцев, и это было миниатюрным облегчением на фоне всего моего жара. Хорошо, что во всем этом сумраке я никак не мог изучить волнительно тесный ворот его формы, понять, как меняют его аккуратно убранные кудри. Это бы сделало мое существование окончательно невыносимым. А так мне была доступна лишь рука, иногда аккуратно сжимающаяся вокруг моих рук, чтобы я понял, что все мои фантазии на тему массажа все же приятны ему. Ему было больно в районе большого пальца, и чем больше я разминал это место, тем больше он сползал по стулу. В моем животе под каменно напряженными мышцами тянуло до невозможности. Он сидел с краю, а с моей стороны сидела Эмма, целиком и полностью поглощенная маленьким концертом и вниманием Рики. У меня был мизерный шанс на то, что никто не видит того, что я с ним делаю. Моя рука провела по его бедру, обтянутому плотной тканью черных форменных штанов. Он резко сел, пытаясь остановить мою руку. Я встретился с ним взглядом, игнорируя его осуждения и ища хоть что-нибудь похожее на огонь внутри меня. Его глаза слабо светились в темноте, и это было, наверное, самым возбуждающим из всех его способностей. Он молча предложил мне другую руку, вложив ее в мои руки и слегка повернувшись ко мне. Я делал с ней все, что только мог. От нежных дразнящих касаний до сильных попыток размять его руку так же, как и правую, что я мучил до этого. Мне нравилось видеть, что я доставляю ему приятные ощущения, от которых его лицо становилось мягче. Он слегка откинулся на спинку дивана, и я был рад тому, что перед нами еще крошечный ряд стульев, который скрывает все это двусмысленное занятие. Мои пальцы заехали на запястье. Я снова коснулся его татуировки, вырисовывая на его коже этот знак и прерывая его в одном из колец. Я думаю, он меня понял. Легкая улыбка появилась всего на секунду, и он опустил голову. Если я не предупрежу его сегодня о своих сумасшедших потребностях, то я рискую здорово напугать его этим. Мое уже болезненно возбуждение всем нашим едва заметным взаимодействием скрывалось только дурацкими – спасительными – гигантскими карманами на штанах. Я жалел, что это не джинсы, чтобы потереться хотя бы о молнию. Невыносимо было продолжать это неприличное внимание его рукам и в то же время отпустить его. Я начал сбиваться с привычного ритма своих же рук, и он вдруг мягко остановил меня. Я думал, что на этом все и закончится. Его руки вдруг взяли мою левую. Я и пискнуть не успел, как он положил ее на свои колени и принялся повторять то, что делал я. Это было потрясающе приятно. Это было чертовски красиво – его тонкие пальцы, скользящие по моей широкой ладони, так что я просто мечтал поймать их и больше никогда не отпускать. Из-за того, что он опустил голову, я даже не мог понять выражение его лица. С первым же сильным, разминающим движением я едва не охнул. Это было больно, но терпимо, ладонь горела от этой правильной, идеально приложенной силы, которая находила напряженные мышцы и дарила им облегчение. Я не мог этого больше выносить, и я сжал его руки, забывая обо всех, кто вообще был с нами в этой комнате. Енох постарался их отнять, но я не отпустил его. Он поднял на меня взгляд. Не знаю, сколько прошло времени, но я общался с ним каким-то чудом одними лишь взглядами. Я знал, что его умиляет и забавляет вся эта самодеятельность, что он устал от одних и тех же людей, что он видел уже тысячу раз нечто похожее раньше и что сам праздник в этом доме лишний. Ему было грустно и совсем не хотелось умирать. Всего за несколько секунд я поднял его руки и наспех, смазанно, прижался губами к тыльной стороне его кисти. В его взгляде что-то стремительно таяло. Как же хочется скорее наверх, остаться наедине, и я займусь им прямо в этой до неприличия сексуальной обтягивающей форме. Я снова положил ладонь на его колено, чуть склоняясь вперед, чтобы это больше никому не было заметно. Он пытался скинуть мою руку, но нет, не сейчас, когда меня удерживает только присутствие остальных. - Джейкоб, не нужно так делать, - от его шепота возле моего уха я совсем потерял над собой контроль. Мне было нужно хоть немного ослабить это дьявольское желание обладать им. Я бы попросил его сделать хоть что-нибудь, что на краткий миг меня потрясет. Но он не поймет моей просьбы. Мое ухо горело, как если бы он укусил его, и черт возьми, неплохая идея. Я вдруг понял, что он не отстраняется. Все выглядело так, словно он что-то хотел мне сказать. Я вообще ничего не слышал, кроме своего пульса и его почти бесшумного дыхания рядом с собой. Я склонил голову интуитивно, закрывая его чуть больше, и был вознагражден за это катастрофическим поцелуем в шею. Я горел целиком, дыша через раз, не понимая, почему я должен сидеть здесь и терпеть это издевательство всей ситуации в целом, где он может поцеловать меня, а я абсолютно ничего не могу сделать незаметно. Он усмехнулся, возвращаясь на свое место. Как будто я не могу сделать того же. - Я беру с тебя плохой пример, - сообщил я ему на ухо, находясь, словно в бреду от его запаха, явной опасности и чертовски мучительного возбуждения, которое требовало любого прикосновения. Мне нужно было выйти отсюда прямо сейчас и спешно решить проблему самостоятельно, иначе это будет понятно всем. Я каким-то не своим острым зрением уловил легкую волну мурашек на его шее, скрывшуюся большей частью под воротником. Так потрясающе было целовать его за ухом в темноте, в людном месте, ощущая, как он нервно застывает на месте, испытывая и приятные ощущения, и страх разоблачения. Я скользнул языком по его коже с огромной скоростью, и он вздрогнул, моментально наклоняя голову, словно ему было щекотно. Мне. Нужно. Выйти. Лишь чудом объявленного ужина и моим предусмотрительным местом напротив Еноха, а не рядом с ним, я получил передышку. Меня не отпускали волшебно открытые реакции его тела, и больше всего на свете я хотел знать, возбужден ли он. Его лицо было весьма равнодушным и спокойным, его фирменным выражением лица. Я с трудом заставил себя есть, чтобы не обидеть девочек. Миллард вещал преподавательским тоном историю Хэллоуина, но я не слушал его. Я наблюдал за Енохом. Его пальцы слегка дрожали, и он сжал руки в кулаки, оперевшись на них подбородком, чтобы никто больше этого не заметил. Мне не понравилось его выражение лица. Он стремительно – на мой влюбленный и придирчивый взгляд – бледнел, хотя было еще около восьми. Когда объявили танцы, я подошел к его стулу, сев рядом. - Уже? – спросил я мрачно. Он кивнул, затем помотал головой. Часть его кудрей упрямо сражалась с незаметной резинкой, и теперь они очаровательно свободно прикрыли его лицо привычным мне образом с одной стороны. Я коснулся его руки – снова холодная, но еще не ледяная. - Пойдем? – я говорил о том, чтобы его погреть наверху, но Енох вдруг покачал головой. - Не хочу портить им праздник, - произнес он отрывисто, после чего встал из-за стола, увлекаемый Клэр, протянувшей ему ладошку. Мне пришлось танцевать с Оливией, подхватив ее на руки из-за ее маленького роста, затем с Бронвин и наконец с Фионой под пристальным взглядом Хью. Мисс Перегрин дымила у окна, смотря на нас всех. Когда девочки дружно завизжали, я вдруг увидел сбежавших со двери паучков, бесшумно бегущих по полу. Огромная белая простыня ворвалась в гостиную, хватая всех по очереди и заунывно воя, оглушая всех, кому не посчастливилось стать жертвой. Девочки помладше еще визжали, а старшие ребята уже смеялись, хватая Милларда за простыню и заворачивая его в эту видимую ловушку. Еда таяла с тарелок, время приближалось к девяти, и мисс Перегрин велела Бронвин уложить малышек, отправляясь с ними, оставляя нас взрослой компанией. Взрослая компания оказалась наглее, чем я думал. Когда я в очередной раз налил себе любовно сваренного Фионой компота, он отдавал очень знакомым сильным запахом. На вкус алкоголь почти не был заметен, только запахом, и я решил, что для такого соотношения нужен опыт. Никто, впрочем, не возражал. Я безошибочно понял, когда алкоголь начал свое действие. Эмма громко смеялась, повиснув на Рики. Фиона танцевала с Хью, устроив голову на его плече. Но, думаю, окончательно меня возмутило то, что Миллард обнял Горация. Для остальных, затуманенных алкоголем, это было не видно – как, впрочем, и самого Милларда, но я видел это во всех деталях. И я решил, что с меня хватит. Мне плевать, что они подумают. Я видел, как и Енох пил то же самое, что и мы. Я приготовился к его сопротивлению, но нет, он лишь прильнул ко мне, поворачиваясь так, чтобы за мной его почти не было видно. Я не знал, что ему сказать, просто наслаждался тем, что он рядом со мной. Он выглядел усталым. Я провел по его волосам, прося его поднять голову. Мне было интересно, действует ли на него алкоголь. Я мягко провел большим пальцем по его щеке. - На меня это не действует, Портман, - ответил он ворчливо. - Жаль, - произнес я, понимая, что хочу утащить его отсюда. Я и так долго держался на расстоянии от него. Больше не могу. Он снова прижался щекой к моей руке. Я остановил взгляд на его губах. Я потянул его за руку из гостиной, поднимаясь по лестнице впереди него. Стоило мне оказаться на третьем этаже, как я потянул его на себя, буквально поднимая через последние две ступеньки. В благословенной темноте я прижался к его губам, не давая ему вдохнуть. Мне стало в несколько хуже, когда он притянул меня к себе с такой же силой в ответ, и мы едва не грохнулись на пол, споткнувшись в темноте. Вся его кожа была холодной. - Я больше не могу, - прорычал я в его шею, пусть и холодную, но не менее желанную для меня. Я не понимал, где его комната, а где моя, да и нужно ли вообще идти туда, если и здесь я могу безопасно обнимать его. - Не можешь что? – спросил Енох тихо, и его губы скромно коснулись моих губ, отчего я моментально впал в свое недавнее состояние неутолимого огня. Я только и мог, что снова и снова проникать в его рот языком, и он впускал меня без возражений, не оставляя мне шанса справиться с собственным возбуждением. - Да или нет? – спросил я с трудом, пытаясь остановить взгляд на его глазах. Мои руки слепо шарили по его форме, отчаянно надеясь получить разрешение забраться под нее. А ведь я уже обнимал его полуобнаженным, но это было совсем, совсем не то. - Да, - ответил он просто, и от его любопытных пальцев на моей шее я оказался на самом краю своего терпения. - Ты даже не знаешь, о чем я спрашиваю, - прорычал я, расстегивая резкими движениями его ворот и обнажая шею. - Все да, - прошептал он, притягивая меня к себе. Я прижался губами к его шее, заставляя его повернуться, предоставить мне весь доступ к его коже, и я уже не знал, хочу ли я целовать, или кусать его, или что мне еще нужно, чтобы так не болело, не горело внутри. Я потерялся в восприятии происходящего, ненавидя тьму за то, что я ничего не вижу, лишь смутные очертания. Меня спасал лишь его ответ, странный для меня, неожиданно смелый, и я уже не понимал, кто из нас кого изучает. Я моментально замерз, когда он повторил то же самое с моей шеей, и я мешал ему, поворачивая голову к нему, потому что это было чертовски щекотно, и холодно и вместе с тем очень, очень хорошо. Он раздраженно кусал мои губы за то, что я мешаю ему, и вместо мозга в моей голове уже давно было желе. Это все было абсолютно нереально, хоть все мои органы чувств сигнализировали обратное. Меня не держали ноги, да и Енох скорее держался за меня, и стоять без опоры было просто невозможно. Я не знаю, кто из нас кого потащил в сторону комнаты, не помнил, как мы оказались там, я помнил лишь восхитительное ощущение кителя, что я снимал с него, проводя по плечам. На этот раз технически абсолютно не новое объятие было абсолютно новым эмоционально, и я впервые так отчаянно сминал его рубашку. Его холодные пальцы проникли под мою рубашку, и я вздрогнул, хотя давно должен был привыкнуть к этому. Я замер, запоминая, как восхитительно робко они скользят по моей груди, изнутри расстегивая пуговицу за пуговицей. Я думал о том, что если сейчас мне не попадется кровать, я рухну просто на пол, и мне будет все равно, где, потому что это то, чего я так хотел. Еще секунда, и я подниму его на себя, окончательно пойму, чего он хочет, да и не скрою этого сам, не оставляя между нами нерешенных вопросов. Мои руки соскользнули на его бедра, и хотя я жадно сжимал губами и иногда кончиками зубов кожу в основании его шеи, отчего он потрясающе часто дышал, мне было не суждено продолжить. Внизу раздался оглушительный треск, грохот, затем визг Эммы. Затем я ощутил то, чего никак не могло быть в петле. Пустоту. Много пустот.