Маленький Дракон с пустынной луны

ॐ असतो मा सद्गमय। तमसो मा ज्योतिर् गमय। मृत्योर्मामृतं गमय॥ ॐ शान्तिः शान्तिः शान्तिः 引導我從無知到知識 帶我從黑暗到光 引導我從死亡到不朽 讓平安 Веди меня от невежества к знанию. Веди меня от тьмы к свету. Веди меня от смерти к бессмертию. Да будет мир.

Джеда была издавна известна как мир, благословлённый Силой. Пустынная луна привлекала людей, искавших высшее знание и духовные наставления, и многочисленные паломники наводняли небольшие города, фактически удваивая их население – они верили, что даже день, просто проведённый здесь, превосходит месяц практик в любом другом обыкновенном месте. Для людей, идущих духовным путём, Джеда сияла на карте яркой звездой во тьме, но известно, что если в неосвещённой комнате горит свеча, то самое тёмное место будет именно под ней. Так, местное население Джеды и традиционный уклад жизни – на контрасте с высокими энергиями, витавшими в самом воздухе луны – представляли собой довольно печальную картину. В техническом развитии этот мир отставал от эйкуменополисов на тысячи лет. Производства не было, как и особых ресурсов для него, иссушенную глинистую землю возделывали с большим трудом, технологиями распоряжались только высшие слои общества, и даже столица в плане социального устройства мало чем отличалась от провинциальных областей этого пустынного мира. Практически все города и поселения выглядели одинаково: бедные кварталы простирались вокруг пыльных рыночных площадей на многие километры, жители, не имея постоянной работы, перебивались случайными занятиями, в заброшенных и полуразрушенных храмах жили бездомные, а духовная сущность Джеды была для большинства коренных обитателей лишь способом заработать на паломниках, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Климат этого мира был так же суров, как и социальное устройство. Длинная сухая зима в отсутствие отопления в большинстве традиционных поселений делала выживание непростой задачей. Здесь не буйствовала зелень, реки регулярно пересыхали, а за пределами пыльных городков простирались бесплодные пустоши и далёкие горы. Но таково было материальное видение, последователи же духовных традиций видели Джеду совсем другой. Для них пустынная луна раскрывала истинную, духовную красоту и гармонию мироздания, им она давала сообразно их чистому, неосквернённому видению – давала то, зачем они приезжали в этот непростой мир. Разнообразные мистики, последователи различных философий и религий – все, кто смотрел на Джеду не глазами, а сердцем, все получали духовное благо и ответы на свои вечные вопросы. Но миром местных жителей были не духовные реалии Абсолюта, а старые обшарпанные дома, узкие улицы с не всегда исправной канализацией и нищета. Здесь работали с малолетства: за гроши тягали песок и булыжники для стройки, без перерывов и выходных вкалывали на немногочисленных плантациях, занимались мелким ручным производством и мелкой торговлей, обслуживали многочисленных паломников – от жилья и пищи до бытовых услуг любого рода, или приставали к приезжим с сомнительными товарами и предложениями. Однако и эти люди радовались своей доле, поскольку в мире с неразвитой промышленностью и экономикой, а также столь бедными землями даже такой непостоянный и скудный источник заработка уже был поводом для гордости. Ведь многие – даже молодые и здоровые мужчины – не могли приткнуться хоть на какую захудалую работу и тяготились вынужденным бездельем и нищетой: строек, плантаций и гостевых домов на всех не хватало. А основным занятием многих детей – даже тех, у кого были дом и семья – было бродяжничество и попрошайничество. И когда в городке На′дия в одной из семей – нищей и многодетной, как и большинство других – родился седьмой ребёнок, ему не предрекали хорошей судьбы. Особенно когда стало понятно, что мальчик был слеп с самого рождения. На пыльных улицах, особенно на торговой площади и вокруг больших храмов, всегда толпилось много калек, а увечные и немощные дети «зарабатывали» попрошайничеством всю свою обычно не слишком долгую жизнь. Несмотря на то что судьба его вырисовывалась безрадостной, этому ребёнку пока везло. Родители делали, что могли: отец сутками пропадал на стройке, а мать ночи напролёт ткала шатры, плела циновки и готовила простоквашу на продажу, чтобы дети не голодали, а несчастный младший сын имел хоть шанс не хлебнуть горькой доли сверх того, что уже и так была щедро отмерена ему Небом. У него был кров, небольшая плошка риса и стакан молока каждый день, и мать радовалась, что, несмотря на чуть более, чем естественно, торчавшие рёбра и синяки под глазами, все семеро детей, включая того, кто вряд ли сам когда-нибудь принесёт домой кусок хлеба, в борьбе за жизнь пока побеждали. Но материнская любовь не способна защищать ребёнка всю жизнь, и жить всё время затворником четырёх стен он также не мог, так что знакомство с миром снаружи было неизбежно. И был он с этим миром, несмотря на любовь и защиту семьи, один на один. Как и следовало ожидать, улица встретила мальчика не слишком дружелюбно. Жизнь на грани выживания возвышенных людей сплачивает, а безнравственных – ожесточает и делает подобными животным, что особенно проявляется в детях. Его не только травили и всячески притесняли – чем старше он становился, тем больше уличные потасовки оборачивались побоями, угрожавшими его здоровью и жизни. И когда он в очередной раз пришёл домой с разбитой скулой, запёкшейся кровью в блестящих чёрных волосах и в порванной одежде, мать с ужасом поняла, что больше не может защищать его и что улица убьёт его быстрее, чем несчастный случай или голод. Она с болью в сердце думала, что её младший сын, её ненаглядный маленький мальчик никогда не будет самодостаточным и независимым и будет страдать от собственной ущербности и от бессердечного окружения всю жизнь, которая вряд ли будет длинной. Она хотела уберечь его от всей жестокости и боли этого мира, хотела дать ему столько любви и защиты, сколько было в огромном материнском сердце, но они с мужем даже не всегда могли сказать, хватит ли денег и еды до конца недели, вернутся ли старшие сыновья здоровыми со стройки, не отнимут ли бандиты их дом... Но, в какой-то момент отчаявшись, мать поняла: пропитание и кров есть даже у крыс и собак, это не главное, что она могла дать своему беззащитному сыну. Зато – хоть это и было непросто для материнского сердца – она могла предоставить ему некоторую свободу, поборов сердоболие и жалость, признать в маленьком ребёнке качества будущего мужчины и попробовать научить его защищать себя самостоятельно. Оба – и отец, и мать – происходили из народа чжунго′ – некрупных и чуть смугловатых людей с узким разрезом обычно тёмных глаз и прямыми чёрными волосами. Исторически чжунго особо чтили культуру единоборств: раньше искусство боя преподавалось в каждом дворе, и именно из чжунго выходили самые прославленные рукопашные мастера этого региона. Отец вырос в семье, давно растворившейся в многонациональном и многорасовом котле Надии, и с традициями своего народа близко знаком не был, а вот мать была родом из деревни, где достояние народа ещё жило в крови предков. Она, хрупкая, невысокая и не слишком проворная, не практиковалась с юности и уже давно растеряла все рукопашные навыки, привитые ей в отчем доме. Но впитанное с культурой родного народа не забывается никогда, ибо входит в самое сердце, и сейчас она с удивлением обнаружила, что её тело, уже давно привычное к домашней работе и заботе о детях, ещё помнило и правильные стойки, и связки приёмов, и последовательности ката*. Она не была слишком искусна, но много ли нужно семилетнему ребёнку? Выкраивая в день час-другой времени, урывая его от домашней работы и сна, она вспоминала старые навыки и занималась с сыном каждый день: своими руками ставила слепого ребёнка в правильные стойки, своими руками водила его руки, своими руками направляла его корпус, обучая обходить атаки и атаковать самому. В точности как в его раннем детстве, когда каждому шагу и каждому повороту головы его учили её терпеливые и любящие руки. И уже скоро, загнанный в угол и прижатый к стене, вместо того чтобы пытаться бежать или беспомощно закрывать голову, мальчишка и сам пускал в ход кулаки. Шло время. Получив возможность проводить больше времени во дворе, сын начал помогать родителям и старшим в хозяйственной работе – он был рад расширившемуся миру и учился быстро. Тростниковый шест, который использовали слепые, пока больше мешал ему, чем помогал, но это было делом времени и практики. Мать по-прежнему волновалась, когда младшего сына не было в доме, но теперь, когда он возвращался после потасовок, на его кулаках и одежде было больше чужой крови, чем его собственной. На улицах Надии он оставался изгоем, его продолжали притеснять, но уже далеко не каждый из дворовых детей решался задираться к мальчишке настолько отчаянному и бесстрашному, что не боялся встать против троих здоровых парней, превосходивших его по возрасту. Бился он не слишком умело, но, в отличие от задир, он отстаивал своё право на жизнь, и это придавало ему холодной ярости и смелости, граничившей с безрассудством. Он нередко бывал бит, но в маленьком ребёнке было столько упрямства и воли к жизни, что каждый раз, оказавшись лицом в придорожной пыли, он находил силы если не подняться, то хотя бы стиснуть зубы и покрепче ухватить свой тростниковый шест. И мать с волнением, но подспудной гордостью отмечала, что сын – несмотря на тяжёлую судьбу, обезволивающую слабость и мягкий застенчивый характер – растёт настоящим бойцом. Беда пришла, откуда не ждали. Стройку, на которой работали отец и старшие братья, закрыли. Многочисленная семья лишилась своего и без того скудного источника средств к существованию. На новые места не брали даже более опытных рабочих – и без того небогатая семья, едва способная позволить себе одежду для старших детей и новое одеяло к зиме, и вовсе оказалась на грани выживания. И отец, несмотря на слёзы жены и дочерей, принял тяжёлое решение: отправить младшего сына прочь – всех было просто не прокормить. Старших детей при должной удаче могли взять хоть на какую работу, а о младшем – слабом и увечном – можно было вообще не говорить. На его счастье, в одном из поселений соседней провинции – Нилачале – жил троюродный брат отца. Своей семьи и детей у него не было, зато была кантина, в которую захаживали и местные побогаче, и многочисленные приезжие. В которой всегда была какая-никакая, но всё же еда и крыша и в которой, разумеется, всегда нужны были рабочие руки. А работать руками смышлёный ребёнок к десяти годам научился отлично. Дядя Ли не был слишком рад новой обузе и новой ответственности. Это был не только лишний рот, но и лишняя головная боль: какую работу можно было поручить калеке, чтобы он принёс больше пользы, чем вреда? Поэтому основными обязанностями новенького был простой незамысловатый труд: носить продукты, двигать мебель, убираться, выносить мусор и отбросы, мыть полы, а в оставшееся время – помогать на кухне. И, конечно же, чтобы хоть как-то оправдать оказанное новому работнику доверие, дядя Ли нагружал его по полной. Мальчишка трудился весь день, прерываясь лишь на короткий перекус – в кантине работа была всегда. Спал здесь же, в сарае на заднем дворе, на полу на тонкой плетёной циновке. Взрослая жизнь началась рано, и хотя мать даже в родном доме была не в силах сделать его жизнь спокойной и счастливой, сейчас рядом не было даже её. И не только защищать – тренировать его тоже было некому. Хотя сейчас, в чужом городе, без дома и покровительства старших, на самом социальном дне рано столкнувшийся с жестокостью мира немощный ребёнок был уязвим как никогда. А полагаться можно было только на себя, и единственным, что могло помочь ему не сгинуть в этом жестоком бессердечном мире, было умение драться. Сообразительный и ловкий паренёк быстро смекнул, что тренироваться он может и сам. Мама не только обучила его основной технике самозащиты и боя, но дала ему главное: веру в себя. Она первая увидела в нём дух бойца и характер будущего мужчины, она первая научила его не испытывать жалости к себе и быть решительным и смелым. И эта смелость в блёклых незрячих глазах говорила противникам больше, чем натруженные и порядком сбитые о тренировочные доски кулаки. Он обзавёлся новой тростниковой жердью, чтобы выходить на улицу за пределы двора кантины, но первые несколько недель делать этого не решался. Прежде чем выходить во внешний мир, необходимо было озаботиться вопросами самозащиты – лишь кулаки и шест защищали его в родной Надии; подобного он ожидал и здесь. Он вставал задолго до того, как просыпались первые птицы, а на небосклоне гасли первые звёзды, и начинал тренироваться. Разминался, тянулся, подолгу стоял в сложных боевых стойках, развивая выносливость и терпение. Тихо, чтобы не потревожить соседей, кружился по пыльному заднему двору кантины, сражаясь с невидимым противником до самого рассвета. Пыль стояла столбом, длинный тростниковый шест свистел в воздухе, длинные полы рубахи развевались и хлопали по бокам и коленям. И когда под нарастающие трели птиц восточный край неба окрашивался приветливо-розовым, он, сполоснувшись холодной водой прямо из-под колонки и наспех переодевшись, спешил готовить кантину к открытию. Первые проверки начались скоро: в этом районе Нилачалы чужаков не любили, и, когда новенький начал показываться на улице, местные дети парой-тройкой лет постарше быстро решили, что он был хорошей мишенью для издёвок и травли. Он был немощен и слаб, за него некому было заступиться, и вообще, по соображениям этих ребят, таким, как он, не было места в этой части города. Хоть он и проводил большую часть дня, работая на заднем дворе или на кухне, всё же без контактов с уличной шайкой обойтись не могло. А ей не нужна была причина, чтобы в один из дней подкараулить выбранную жертву в безлюдном переулке с намерением избить до полусмерти. Но местные задиры, привыкшие к безропотному подчинению слабых, такого явно не ожидали. Ловко увернувшись от нескольких тычков в рёбра, «жертва» перехватила свою трость для слепых, как боевой посох, приняла боевую стойку и приготовилась дать отпор – в жутковато-неподвижных белёсых глазах блеснул огонёк решимости. Хулиганы лишь усмехнулись и перебросились ещё серией оскорблений в его адрес, но слепой не ответил – лишь лицо его стало ещё более собранным и не по-детски серьёзным. Он стоял наизготовку, глядя внутрь себя и ловя каждый шорох и каждую вибрацию окружения. – О, кажется, этот узкоглазый сейчас нас побьёт! Слепой думает, что умеет драться! Ой как страшно! – Главаря поддержал дружный гогот трёх глоток. – А ты, погляжу, слаб не только на глаза, но и на голову! В намертво сжатых кулаках скрипнула тростниковая жердь. – Так, посмеялись – и хватит, – в усмиряющем жесте поднял руку вожак, и все замолчали. – Давайте покажем наконец этому недоноску его место – таким лишь побираться и рыться в отбросах! Хулиган не понял, почему его рука встретилась не с мягкой уступчивой плотью, а с крепкой древесиной, а потом ещё раз, и ещё, и ещё. Непроизвольно отшатнувшись назад и потирая здорово ушибленные кисти, он увидел, как его приспешники один за другим бросаются на слепого и один за другим отлетают в придорожную пыль, встают и снова получают шестом, вращавшимся так быстро и мощно, что за ним сложно было уследить. – Ах ты ублюдок!.. – И он с удвоенной злобой ринулся на оборонявшегося, уже успевшего раскидать всех его дружков. Главарь только замахнулся, чтобы как следует приложить слепого в скулу, но резкая боль под рёбрами сбила дыхание, удар в плечо заставил потерять равновесие, а треск в голове был последним, что он помнил, перед тем как упасть без сознания. – Я не Слепой! – Тростниковый посох резко ударил в землю. – Меня зовут: Чиррут Имве! *Ката – последовательность движений и приёмов в боевых искусствах при проведении тренировки или боя с воображаемым противником.

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹