Маленький Дракон с пустынной луны

Чиррут Имве продолжал знакомиться с не слишком дружелюбным городом. Практически каждый день по дороге на рынок и обратно или просто работая во дворе, он слышал от соседей и прохожих, от торговцев и бродяг, от взрослых и маленьких детей, что такие, как он, не должны пытаться прыгнуть выше головы. Что его место на паперти, а своими жалкими потугами работать и жить, как все, он лишь смешит и позорит всю округу. Кто-то презрительно плевал под ноги, кто-то демонстративно отворачивался, кто-то особо сердобольный даже пытался всунуть милостыню. Чиррут топтал брошенную мелочь, а пожертвованные фрукты скармливал бродячим животным. В благополучных семьях родители велели своим детям не связываться с чужаком, попиравшим негласные устои общества, а местные бездельники и выпивохи и сами готовы были наподдать ему, да ленились вставать со своих обшарпанных плетёных кресел. Шайка, которую Чиррут раскидал своим посохом в глухом переулке, не появлялась на улице больше недели. Задиры, мнившие себя грозой этого в целом тихого района, стыдились показаться на улице с синяками и кровоподтёками и ещё больше – при мысли, что им пришлось бы рассказывать, кто их так отделал. Стыдились, гневались и оттого ещё больше жаждали реванша. Ещё через несколько дней они снова собрались в переулке у кантины; главарь собрал ещё пару ребят, но часть из тех, кто получил шестом по рёбрам в прошлый раз, не захотели повторения и не пришли, так что хулиганы снова оказались вчетвером. Но на этот раз у каждого было по тростниковому шесту. Войдя в переулок, Чиррут сразу почувствовал неладное: несколько человек перетаптывались на месте, словно поджидая кого-то, а одного из напавших на него ранее он узнал по дыханию. Он перехватил свой посох и замер в ожидании. – Ты что, думал, это сойдёт тебе с рук? – начал главарь. – Ты думал, всё так просто? Он подходил ближе, поигрывая тростью, а Чиррут медленно переходил в боевую стойку, прикрыв глаза и продолжая внимательно вслушиваться в окружение. – Знай своё место, неудачник! Увечным родился, увечным и живи, не суйся, куда не звали! – Главарь хрустнул костяшками пальцев. – И за пацанов моих ответишь! Пацаны, окружай его! И четверо подростков, каждый из которых был старше Чиррута, медленно рассредоточились по переулку. Он слышал их, но если они нападут одновременно… Он закрыл глаза и принялся размахивать шестом вокруг себя, ловко перехватывая его и вращая во все стороны. Его жердь была значительно длиннее, чем требовалось слепому его роста, но сейчас, ловко и молниеносно орудуя ею, Чиррут не позволял нападавшим приблизиться даже на метр. Задиры быстро отпрянули и так и застыли каждый на своём месте: они в нерешительности теребили в руках свои палки, не решаясь напасть. – Ну что стоите, ну же, Клайв! Один из парней несмело пошёл на него, но удар его трости принял длинный шест, и начался бой. Нападавший превосходил Чиррута и возрастом, и ростом, но тот бился так отчаянно и резко, что Клайв отправился в пересохшую канаву менее чем через полминуты. Не стерпев этого, остальные трое, не переглядываясь, бросились на него. Чиррут лишь злорадно усмехнулся и крепче ухватил посох: он вспомнил старую бойцовскую шутку про то, что если тебя окружили, то это даже хорошо, потому что теперь ты можешь атаковать в любом направлении. Он кружился в боевом танце, работая посохом больше наобум, чем прицельно, но нападавшие в довольно тесном переулке столпились вокруг него так плотно, что мешали друг другу и постоянно пропускали удары. Удар, удар, ещё удар, треск переломленного шеста, блок, переворот, удар ногой в живот, тычок локтём в горло и булькающие всхлипы, звук ударяющегося дерева, захват, пинок, треск рвущейся одежды и ещё удар, удар, удар… Всего несколько минут, и уличные хулиганы полным составом лежали на земле в порванной одежде, кое-где перемазанные кровью, кряхтя, перекатываясь и придерживая ушибленные места. Чиррут одёрнул робу, облизнул верхнюю губу – крови не было, потёр скулу, в которую попал обломком шеста один из нападавших, и, ощупывая дорогу посохом, отправился дальше – торговка бататами обычно сворачивала прилавок раньше других. На этот раз шайка зализывала раны дольше. Они не привыкли сражаться – лишь избивать и унижать слабых и безропотных, так что Чирруту удалось не только выстоять, но и одолеть противников, значительно превосходивших его количеством. Но поражение их ничему не научило, и через две недели они пришли снова – в третий раз – и с тем же результатом. С той лишь разницей, что на этот раз какой-то прохожий стал свидетелем драки, но предпочёл не вмешиваться. И это переполнило и без того неглубокую чашу терпения главаря. Каждая уличная шайка ходила под своей бандой вполне серьёзных преступников, и уличный вожак нажаловался старшим и попросил «усмирить беспредельщика, регулярно избивавшего» местную шпану. По большому счёту бандитам не было дела до подростковых разборок, но на подконтрольной территории именно они должны были устанавливать порядки, а не какой-то чужак. Даже если речь шла не о членах группировки, а о подростках, которые должны были пополнить ряды их банды ещё только через несколько лет. Двое взрослых мужчин подкараулили Чиррута поздно вечером, когда он, прибравшись в кантине и вынеся мусор, возвращался назад. Он успел выставить вперед посох и отвести в сторону направленную в грудь палку, но крепкий удар между лопаток пришёлся так неожиданно, что Чиррут, сбив дыхание, повалился на колени. – Ты что, совсем берега попутал? – начал один из бандитов, щедро разбавляя речь сленгом и нецензурной бранью. – Тебе кто здесь хозяйничать дозволил, а? Думаешь, мал ещё, значит, наказать не смогут? Ошибаешься, недоносок! Опершись на посох, Чиррут тяжело поднялся и замер в низкой стойке, незаметно перехватив свою жердь покрепче. Противостоять взрослым ему ещё не доводилось, и он отлично понимал, что дело было плохо. Лучше было бы сбежать, но эти двое – как он прикинул – прижали его к стенке. Да и как бежать? Он не понимал, что происходит, что хотят от него взрослые люди… Улица Чиррута научила одному: защищаться, пока есть силы, но такого с ним ещё не бывало, и он вполне осознавал, что эта ночь может быть последней в его жизни. Но посох и кулаки защищали его, сколько он себя помнил, и маленький воин приготовился принять бой, каким бы он ни был. Низкая стойка хоть немного, но всё же играла на него, создавая неудобство для рослых врагов, очевидно, привыкших бить повыше. Несколько ударов посохом по рукам хоть и были чувствительны, но не помешали одному из бандитов ухватить его за шиворот и поднять над землёй, а второй быстро вырвал шест из его рук и сломал об колено. Чиррут пытался вырваться, но удар под дых – весьма серьёзный для десятилетнего ребёнка – сбил дыхание и заставил безвольно повиснуть, лишь поджимая колени и закрывая руками грудь и живот. Оружие было ни к чему – проучить мальчишку бандиты могли и голыми руками. Били не в полную силу, «мокруха» в их планы не входила – но так, чтобы непонятливый чужак осознал, что здесь к чему. Хватка ослабла, и Чиррут упал на землю, беспомощно сжавшись в комок. Бандиты лишь играли, но каждый из них был впятеро крупнее его и в двадцать раз сильнее, и после десятка ударов Чиррут прекратил даже вздрагивать от побоев. Напоследок главарь наклонился над ним, ухватил за короткие чёрные волосы и поднял его голову от земли, развернув лицом к себе. – И чтоб близко к моим не подходил, понял? Свет масляных фонарей дрогнул от порыва ветерка и отразился в мутных белёсых глазах. – Так ты чего это… слепой, что ли?.. – Вместо ответа ребёнок раскрыл губы, и на подбородок стекла тонкая струйка крови. – Ну дела… – ошарашенно протянул бандит. – Так, я на такое не подписывался! Это не по понятиям! Валим!

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Голова страшно кружилась и трещала, как пустой котёл, по которому со всей силы ударили ломом, лопатку саднило, от крепких ударов в живот внутри нехорошо сжималось и накатывала тошнота, а правую руку пронзала острая боль – видимо, один из ударов пришёлся по нерву. Сломанный шест валялся неподалёку. Нащупав его неповреждённой рукой, Чиррут собрался с силами и, опираясь на тростниковый обломок, медленно поднялся на ноги, сделал несколько нетвёрдых шагов и ощупью опознал забор своей кантины. Пройдя немного вдоль, он всем телом навалился на деревянные ворота – они распахнулись внутрь, и Чиррут ввалился во двор и растянулся на земле. Нутро болезненно сжалось, отдавшись в голове, в лицо ударил запах пыли, боль отупела, глаза медленно закатились, ночные звуки перестали существовать. На шум выбежала тётя Бао – немолодая дородная повариха – и, придерживая фонарь, подбежала к нему. – Небеса родные, что же это творится! – причитала она, поставив фонарь рядом и разворачивая ребёнка на спину. – Кто же тебя так! А говорила же, завязывай ты с этими палками, живи, как все – целее будешь. Ох, что же это творится!.. Тётя Бао была женщиной крепкой – поднять на руки некрупного и худого десятилетнего ребёнка ей было нетрудно. Она принесла его в свою комнату, осторожно уложила на кровать, отёрла кровь с его лица, раздела и убедилась в том, что внешних ран больше нет, и, укрыв одеялом, поспешила на кухню. Чиррут очнулся от резкого аромата пряных трав: из чашки, стоявшей на столе, поднимался пар, а тётя Бао гладила его по жёсткому ёжику волос и баюкала, как маленького, положив его голову себе на колени. – Горе ты моё. Ну что ж ты так, неугомонный! Сидел бы дома, не высовывался, про прыжки да палки бы свои не думал даже… Авось и цел был бы… Чиррут только молча сопел, превозмогая боль во всём теле и пытаясь совладать с захлестнувшей его слабостью, обидой и злобой. Он поднялся на локте и попытался прокашляться, но слова не шли из горла, лишь кровь снова выступила на губах. Тётя Бао снова отёрла его лицо и взяла со стола чашку: отвар уже остыл. Тяжело вздохнув, она смахнула со щеки слезу. – Да знаю, малыш, знаю… В его нахмуренных бровях и напряжённом сопении она прочитала всё. Если бы не тренировки и драки, если бы не тростниковый шест и сбитые кулаки, если бы чуть меньше воли и чуть больше покорности судьбе, он бы уже давно лежал в канаве на улице Надии.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Бандит прохаживался перед шеренгой своих уличных задир, пристыжённо опустивших головы. – Бездари вы безмозглые! Вы что ж мне главного не сказали! Что этот узкоглазый – слепой! Как слепой может беспредельничать, а? – Он гневно ударил палкой в землю. – Вы куда полезли вообще? Да, вы щемануть его хотели, молодцы. Но мозги-то куриные свои включайте, а? Убогого прессануть – потом позора не оберёшься! Как своим потом в глаза смотреть, если не по понятиям работаете? Вы б ещё трёхлетку прессанули и этим гордились! Кстати, да – ему сколько? Одиннадцать? Девять? Вы, здоровенные лбы, на малолетку пошли?.. – Да, но он ушатал нас, – поднял голову вожак уличной шайки. – Как мы могли не ответить? – Ответить? – Бандит вскипел ещё сильнее. – Какого хатта вы вообще на него бычили?! На убогого малолетку идти – позор, а уж если он побил вас, да не раз – это вообще позор всем кнаккам на смех! Вы каким местом думали вообще, что за третьей раздачей пошли?.. – Но мы… – Так. Чтобы даже близко у меня к кантине не подходили! На этого узкоглазого мне плевать, но вам шакалами позорными прослыть не дам!

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹