Маленький Дракон с пустынной луны

Первый год на новом месте был самым тяжёлым из всех его немногих прожитых лет. Улица всегда была чужда и недружелюбна к Чирруту, но теперь, когда у него не было своего дома, улица окружала его постоянно, и приткнуться было некуда. Тётя Бао жалела его и старалась опекать, но мать и семью заменить не могла. Дядя Ли, вдохновлённый возможностью сократить расходы, уволил одного из работников, и загрузка Чиррута стала ещё плотнее. Он учился быстро, но суровое руководство вместо заботливого и любящего тормозило его привыкание к новому месту и рождало в ребёнке внутренний протест. Дядя Ли не щадил мальчишку и не особо церемонился с ним, но кормил исправно, хоть и просто, и пару раз давал тёте Бао денег на новую одежду для «нахлебника» – «чтоб посетителей не пугал». За год Чиррут подтянулся, рёбра уже не так торчали на худой мальчишечьей спине, а постоянные тренировки сделали его намного выносливее и сильнее ровесников. Тренировался он каждый день – по несколько часов до рассвета и в редкие перерывы между уборкой и походами на рынок, если кухня была занята. Оставшись без учителя боевых искусств, он сначала пытался просто не забыть то, чему учила его мать, но вскоре освоился со старыми приёмами и стал импровизировать. А уличные стычки, хоть и никогда не были для него желанны, давали возможность оттачивать навыки на практике. Кулаки и длинный посох стали пропуском во внешний мир. Первый год ушёл на то, чтобы отстоять своё право на жизнь на улицах Нилачалы, и на то, чтобы адаптироваться к новому окружению. Потом стало немного легче. Чиррут освоился в кантине, до миллиметра выучив расположение комнат, лестниц, ворот, дверей, коридоров, предметов и вещей, и уже мог передвигаться самостоятельно, не наощупь, и управлялся со стульями, мётлами и котлами не хуже зрячего. Он использовал любую возможность для того, чтобы оттачивать навыки ориентирования в пространстве и работе с препятствиями. Когда столовый зал пустел и его закрывали на ночь, Чиррут расставлял мебель, ловко орудуя стульями, подбрасывая их, крутя, как оружие, и ловкими движениями возвращая на положенные места. На кухне он управлялся с котлами, как боевыми снарядами, а на заднем дворе в его распоряжении было ещё большее количество предметов: бочки, лопаты, доски, вёдра и прочий инвентарь. В этом новом мире никто не водил его за руку, ласковыми и аккуратными движениями указывая и направляя его действия, и каждый день был тренировкой его чувств, интуиции, памяти, терпения, сосредоточенности, внутреннего зрения, точности, ловкости и силы. В родной Надии Чиррут редко уходил дальше соседнего дома и всегда – хотя и не часто пользовался этим – мог позвать на помощь. Здесь же он столкнулся с целым городом, незнакомым и чужим, и опасность представляли не только недружелюбные соседи и уличная шпана, но и стены, бордюрные камни, канавы, бочки, торговые ряды, спидербайки, животные и вечно толпящиеся на улицах люди. Сначала Чиррут с трудом преодолевал страх, но вскоре неожиданно для самого себя открыл в себе весьма интересную способность. Он всегда выходил из дома с тростью, чтобы ощупывать дорогу перед собой, но лишь сейчас, на открытых пространствах смог заметить, что вблизи препятствия и вдалеке от него звук от удара палки по дороге распространяется по-разному. Он начал простукивать путь перед собой и внимательно прислушиваться и достаточно скоро научился обнаруживать препятствия по отражённому звуку. Трость и уши становились его глазами. А это означало, что теперь он мог самостоятельно ходить в новые места. Почувствовав в себе некоторую уверенность, Чиррут начал изучать мир за пределами своего квартала и совершать короткие вылазки в дневной перерыв или рано утром до восхода солнца, когда на улице было не так много людей. Несмотря на выраженное напряжение и никуда не исчезнувший страх, через какое-то время он научился ориентироваться в городе. Нилачала была сложена из бесчисленных узких улочек, переплетавшихся, как нитки в спутанном клубке, и даже не все старожилы ориентировались во всех закоулках. Но для незрячего этот сложный лабиринт имел даже больше ключей, чем для тех, кто привык полагаться на одни лишь глаза. Сначала Чиррут отсчитывал длину переулков шагами, но потом заметил, что есть и более надёжные знаки. Соседка в доме по диагонали держала корову, и оттуда пахло коровником, свежим молоком и сеном. Лавочник на углу развешивал над прилавком мелкие колокольчики, и они молчали только в самый тихий безветренный день. В двух кварталах к центру сосед продавал свежеотжатый тростниковый сок, и на барабане его выжималки для привлечения народа тоже висели колокольчики. Сосед на параллельной улице был ценителем чая, и из его окна постоянно доносился терпкий аромат местных сортов. В другой стороне на углу женщина держала канарейку, и она днями напролёт скрипела, как ключ в разбухшей замочной скважине. В трёх кварталах в сторону окраины дорога спускалась вниз, а четырьмя улицами на восток сточная канава имела перепад высоты и всегда журчала, как маленький ручеёк. Улицы на запад были вымощены камнем, в то время как все остальные были просто плотно утоптанной глиной, и Чиррут чувствовал это через тонкие холщовые сапоги, имевшие вместо подошвы лишь два слоя ткани. Собака в десяти минутах на северо-запад сначала облаивала его каждый раз, когда он проходил мимо, а некоторое время назад начала ластиться, подсовывая в ладонь влажный прохладный нос. Почти на каждой улице были храмы, пагоды и другие культовые сооружения, и в каждом был свой неповторимый спектр звуков и запахов, молитв и ритуалов. Улицы были полны знаков, на которые обычные люди просто не обращали внимания. А про торговые ряды со знакомыми голосами зазывал и вездесущими запахами фруктов и пряностей и вовсе говорить не приходилось. Так, Чиррут выучил ближние и дальние окрестности своей кантины буквально до сантиметра. Чутьё и память его обострились настолько, что, если бы не люди, животные и транспорт, он вполне мог бы обходиться без своей трости. Но с ней было надёжнее, и не только в смысле того, что препятствия двигались, а какие-то из ориентиров могли пропасть. Но, несмотря на эти успехи, Чиррут не мог сказать, что жизнь налаживалась. И дело было не в том, что он продолжал нечасто, но регулярно возвращаться в кантину в синяках, с разбитой губой или скулой, с саднящими рёбрами и весь в уличной пыли. Оставшись без поддержки и любви родных, он всё больше чувствовал свою ущербность. Любовь и забота матери давали ему веру в себя и ощущение нужности, вовлечённости в жизнь, сёстры ласково играли с ним, целыми днями не спуская с рук, а братья и отец катали на плечах, и тогда, в раннем детстве, он чувствовал себя любимым и нужным. А сейчас даже тётя Бао не могла спокойно приласкать его или угостить чем-нибудь – дядя Ли не приветствовал. Слепота как таковая не слишком угнетала Чиррута: он родился таким и никогда не видел ни луча солнца, ни клочка неба, ни улыбки матери и физически не мог тосковать по тому, чего не знал. Но сам мир не был приспособлен для таких, как он, а окружение с самого первого дня дало ему понять, что на любовь и поддержку – или хотя бы даже на спокойное, молчаливое равнодушие – ему с его изъяном рассчитывать не стоит. Незрячий подросток во в целом благополучном районе, далёком от паперти и трущоб, вызывал нездоровый интерес горожан, циничное равнодушие и открытое пренебрежение. Или – ещё хуже – унизительную жалость. Кто-то показывал пальцем, кто-то шарахался, как от прокажённого, кто-то замолкал при его приближении или таращился во все глаза – Чиррут кожей чувствовал эти взгляды – а кто-то стремился скорее уйти. За всю жизнь ему были рады только в родном доме в Надии, и сейчас, на четвёртом году в Нилачале, выходя из возраста детства, он начинал сполна осознавать, что на этих улицах он был чужим и ненужным. Общество не принимало его, и он сам не принимал себя. Ему хотелось верить, что на новом месте он сможет заработать репутацию нормального человека и сразу показать окружающим, что свалившаяся на него ноша ему по плечу и он может жить не хуже других работяг. Но этого не случилось ни сразу, ни через несколько лет, когда Чиррут вполне овладел собой и своим ближним окружением. Жестокие и недалёкие люди во всех городах ведут себя одинаково.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Оказываясь в городе за пределами своей улицы и заднего двора, Чиррут сначала чувствовал себя очень неуверенно. Огромный чужой мир нёсся навстречу прохожими, велосипедистами, телегами, гравициклами и просто животными, без дела слонявшимися по городу, оглушал какофонией звуков самого разнообразного происхождения и дичайшими сочетаниями запахов: от ароматов прекрасных цветов, украшавших храмы, до вони помойных куч. Но через какое-то время Чиррут не просто научился не натыкаться на стены, пользуясь своей тростью. Теперь он чувствовал людей вокруг: шаги, шорох одежды, звук дыхания, запах свежевыстиранной или наоборот грязной рабочей одежды… Он чувствовал тепло тягловых животных, тепло неостывших двигателей, тепло очагов, на которых готовилась пища прямо на улице, тепло куч горящего мусора, тепло огней для храмовых подношений. За эти годы, проведённый в фактически самостоятельной жизни в Нилачале, очень обострился слух: он выделял шаги взрослых и детей, женщин и стариков, людей и галактов, цокот когтей, копыт и тяжёлую поступь бродячих и рабочих животных, скрип телег, стрёкот велосипедов, шум двигателей фур и спидербайков… Он старался обходить стройки и места большого скопления людей, поскольку в шуме тяжело было вычленить отдельные источники звука. Но Нилачала была спокойным провинциальным городком, и по-настоящему шумно здесь было только на религиозные праздники. Чиррут не упускал ничего и мог описать происходившее на улице даже более подробно, чем другие люди. Он знакомился не только с городом, он неизбежно знакомился и с людьми. Его продолжали сторониться, а немногочисленные стычки с местными хулиганами, оканчивавшиеся для нападавших синяками, а порой и переломами, быстро сделали ему славу паренька, с которым без особой причины лучше было не связываться. Его сторонились здоровые, брезгливо отводя взгляд, его сторонились больные, называя выскочкой, несколько соседей выказывали молчаливое уважение к тому, что мальчишку не сломала непростая судьба, но контактов избегали. И друзей при таком раскладе у него появиться не могло. Но, как ни странно, появились доброжелатели. Большинство продавцов на рынке подходили к торговле формально, видя лишь выгоду, кто-то не желал обслуживать, кто-то унижал жалостью, но были и те, кто предпочитал завязывать личные отношения. Торговец овощами, у которого Чиррут каждое утро закупал продукты для кантины, сначала тоже осторожничал, но мало-помалу начал перебрасываться с постоянным покупателем короткими фразами и через какое-то время проникся к нему симпатией и уважением. Чиррут каждое утро брал одно и то же, и торговец заранее готовил для него корзины лучших овощей – чтобы тому лишний раз не досталось от дяди Ли – и непременно, пользуясь тем, что у того уже были заняты руки, засовывал что-нибудь ему за пазуху: то батат, то земляное яблоко, то сладкий картофель, чтобы и сам парень в перерыве мог хоть немного перекусить. Сначала Чиррут возвращал их, потом злился, потом пытался спорить с торговцем, но, чувствуя его искреннюю симпатию, всё-таки смягчился. Смирить гордость и принять заботу от чужого человека было труднее, чем остаться без обеда. А улыбчивая женщина из фруктовой палатки на параллельном торговом ряду и вовсе не отпускала Чиррута, пока он не съедал что-нибудь вкусное, что она каждый раз откладывала специально для него: лун-янь, питайю или соусап. «Ты такой худой, а тебе ещё расти!» И мягко, но настойчиво держала его за рукав, пока от фрукта не оставался только хвостик. Чиррут, наученный предыдущими случаями, вздыхал, улыбался и с благодарностью принимал угощение.

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹