Маленький Дракон с пустынной луны

Каждый день из пяти лет, проведённых Чиррутом в Нилачале, был новым боем с враждебным окружением, со своей немощью и с самим собой, но все вместе они выстраивались в длинную вереницу однообразных и безликих дней, струившуюся серым шёлком сквозь пальцы. Большинство соседей уже привыкло к суровому и мрачному подростку-инвалиду, который каждое утро и иногда днём проходил с тележкой по улице на рынок и обратно, вечерами выносил мусор на соседнюю свалку, а иногда просто бродил по окрестностям, простукивая дорогу своей длинной тростниковой жердью. Они привыкли, но всё ещё осуждающе качали головами, не спешили приветствовать его и всё так же замолкали при его появлении. Уличная шпана продолжала задираться, хотя дальше оскорблений больше не заходило – местные хулиганы побаивались его, памятуя прошлые встречи, и хорошо помнили наказ старшего бандита, от которого можно было получить ещё сильнее. Так или иначе, Чиррут был рад, что та группировка обходила его стороной – конфликты он не любил никогда. Но, проходя по «их» земле, он спиной чувствовал недобрые взгляды: кто-то излучал страх, кто-то – пренебрежение, кто-то при его приближении похрустывал пальцами и начинал тяжело дышать от едва сдерживаемой злобы. Чиррут и сам покрепче сжимал жердь, но шага не замедлял. Однажды, подкараулив в безлюдном переулке, один из них всё же напал на него – в тайне от своих. Чиррут ходил по улицам, выставив все чувства наружу и будто ощупывая ими окружение. И человек с напряжённой походкой, явно заостривший на нём внимание, вырисовался перед сознанием очень чётко. А дыхание не оставило сомнений в личности нападавшего. Недоброжелатель старался идти тихо, но он обнаружил себя сразу же, как сам сконцентрировал всё внимание на своей цели. Подкравшись со спины, он занёс нож, но за мгновение до удара Чиррут резко развернулся и ударил его в руку своим посохом. Нападавший взвыл от боли, но оружия не выронил. Он снова и снова пытался поразить Чиррута ножом, заходя то с одного бока, то с другого, но рука всё время встречалась с шестом. Несостоявшаяся жертва оборонялась жёстко, и нападавший уже сам вынужден был отбиваться и защищать голову и корпус от крепких ударов тростникового шеста. В какой-то момент Чиррут прижал его к стене и, вскинув посох, нацелил его конец нападавшему в ярёмную ямку – в шею чуть пониже кадыка. Бандит растерялся, но под тяжёлым и жутковатым невидящим взглядом и после ощутимого тычка в горло выронил нож и стал медленно сползать по стене. Крутанув шестом, Чиррут крепко приложил его в шею, одним ударом повалив на землю. «Проваливай! А то в следующий раз будет по-настоящему!» Этот случай был не единственным. К нему приходили ещё и ещё, но Чиррут всегда был настороже, а нападавшие всегда выдавали себя заранее: нервными шагами, напряжённым дыханием, да и само пространство вокруг них словно лишалось гармонии. Мир предупреждал его об опасности. На его счастье, местные нападали, вооружившись лишь шестами, ножами, цепями и другим холодным оружием. В Нилачале полиция контролировала оборот бластеров, и никто из бандитов, даже взрослых преступников, не рисковал лишний раз соваться под жёсткие санкции – практически все свои тёмные дела, особенно когда надо было кого-нибудь запугать или проучить, они проворачивали кулаками, клинками и арматурой, не доводя свои разборки до ушей полиции. Но раз за разом сами задиры едва ли могли защитить себя, когда Чиррут, отбив нападение, переходил в атаку. Раз за разом он чувствовал всё большую злобу, и парой ссадин уже не ограничивалось. Однажды родители одного из побитых хулиганов нажаловались дяде Ли, и тот несколько дней не кормил его – вот когда симпатию знакомых продавцов на рынке Чиррут оценил по-настоящему.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

А ещё был случай и вовсе неожиданный. Как-то раз не слишком понятливые хулиганы вновь окружили его на небольшой площади недалеко от кантины, и Чиррут уже успел ввязаться в бой – на его счастье эта шпана хорошо обученной не была – как вдруг услышал посторонний шум, а количество нападавших словно уменьшилось. Через несколько мгновений последний хулиган лежал на земле, но Чиррут отправил в придорожную пыль, кажется, троих. Нападало вдвое больше. – И часто с тобой так? – раздался грубоватый юношеский голос. Заметный акцент принадлежал чжунго. – Чаще, чем хотелось бы, – сухо ответил Чиррут. Постороннее внимание на улицах редко оборачивалось чем-то хорошим. Но, кажется, этот парень вступился за него?.. – Ты бы и сам лишнего не высовывался – уж больно грозно выглядишь. Чиррут промолчал. Хулиганы с тихими стонами перекатывались по земле. Он с трудом верил случившемуся: сколько его ни оскорбляли на улицах что Надии, что Нилачалы, сколько ни пытались избить – прохожие предпочитали не вмешиваться, даже если проходили совсем недалеко. Редко когда какая соседка или торговка окликала хулиганов, поминая их недобрыми словами, но большая часть горожан думала: «сам виноват» – и молча проходила мимо. Этот чжунго уложил двоих или троих нападавших, и хотя Чиррут не видел ни того, как парень тяжело поигрывал увесистой дубинкой, ни его мрачного выражения лица, он понял, что впервые в жизни мимо проходил неравнодушный человек. – Спасибо, – с лёгкой оторопью в голосе сказал Чиррут. Спустя небольшую паузу парень спросил: – Ты где научился так драться? – Сначала тренировала мать, потом вот такие, – Чиррут кивнул на хулиганов – некоторые из них, опасливо поглядывая на чжунго, уже начинали расползаться. Незнакомец только хмыкнул. – Найди себе наставника, – чуть помолчав, сказал он, – который будет учить не только драться. Я бы познакомил тебя со своим, но мы в Нилачале проездом и уже сегодня вечером отбываем в Видьянагар. Корпус Хранителей Святыни. Будешь в Джеда-сити – заходи. – Смутившись, он добавил: – ну вдруг. Чиррут вслушивался в грубоватый голос со смесью недоверия и теплоты – которая, надо сказать, посещала его не так часто. Но когда незнакомец коснулся его рукава для рукопожатия, ответил вполне уверенно. Мало кто был добр к нему, а от слов о наставнике ёкнуло седце. Может, Чиррут и правда захотел бы познакомиться с сектой, послушники которой не проходят мимо человека в беде. Жаль только, до Джеда-сити ему, увечному уборщику, было как до Корусанта, и он погнал прочь мысли о том, что эта встреча могла быть чем-то большим, чем знаком того, что вокруг ещё оставались порядочные люди. Крепко пожав руку, незнакомец развернулся было уходить, но перед этим задержался на мгновение. – Бейз Мальбус. – Чиррут Имве.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Чиррут чувствовал, как меняется мир вокруг, как меняется он сам. Точнее было сказать, мир вокруг всегда был таким, но чрез призму детского восприятия, через призму необходимости выживать он виделся словно сквозь поверхность воды – искажённо и с бликами ложных надежд. А сейчас Чиррут словно прозревал – умом. Раньше казалось, что стоит обучиться самообороне и получить возможность спокойно ходить по улицам, и он станет полноценным членом общины. Стоит показать врагам и недоброжелателям, что нападать на него не стоит, и жизнь спокойно пойдёт своим чередом. Стоит найти себе пристанище – и жизнь его станет не хуже, чем у обычных людей. И вот он, увечное дитя трущоб, уже мог постоять за себя, и шпана боялась подходить к нему даже с оружием. Вот он, калека с детства, против устоев общества имел какую-никакую, но работу, пищу и кров и мог справляться даже со сложным ручным трудом. Вот он, вечно гонимый и презираемый, осознал, что каким-то чудом рядом есть люди, которым он небезразличен. Но каждый новый день оборачивался новым боем – уже не за жизнь, но за своё право жить, как человек. Без страха, вины или гнева. Он ориентировался в городе лучше старожилов, работал лучше иных ремесленников, обладал животной реакцией и чутьём, умел постоять за себя, быстро соображал и был ловок и силён, но невнятное чувство злобы и вины из-за собственной ущербности всё нарастало. Он стыдился сам себя и злился сам на себя за неполноценность, на этот мир, породивший его таким, на семью, которая не могла помочь, на общество, кидавшее в него камни. Осознавал абсурдность этих обвинений и от этого злился на себя ещё больше. Не на кого было положиться, некому было доверять, не на что было ориентироваться в жизни. То, что жизнь – бой, Чиррут понял рано. Но был ли в этом какой-то особый смысл, какая-то цель, ради которой стоило преодолевать свою никчёмность, неуверенность и страх, стоять до конца в уличных стычках и до семи потов набивать кулаки о тренировочные доски? Или жизнь была борьбой ради самой борьбы, а бессмысленный финал был предопределён с самого начала? Он просыпался со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами и так же и засыпал. Хроническая боль в затылке от сведённых напряжением плеч и спины стала привычной. Он начинал потихоньку звереть от круговорота бессмысленных будней, наполненных лишь пустым трудом, от того, что общество отказывалось принимать его, от отсутствия своего места в жизни и от непонимания, есть ли оно – это место, или вся его жизнь так и пройдёт за грязными котлами и вёдрами отбросов. И было лишь одно место, которое могло хоть ненадолго подарить покой мятущемуся уму. Задний двор кантины практически с первого дня его обитания здесь стал его тренировочной площадкой. В ход шло всё: лопаты и доски, мешки опилок и гравия, разломанные колёса телег, старые лавки, ржавые болты, шесты, обрывки старого тента и бельевые верёвки. А из брёвен и досок он собрал целую установку для отработки боевых приёмов. Отдельные её части имитировали корпус, руки и ноги человека, и молодой боец мог часы напролёт проводить в битве с деревянным врагом. Он тренировался по несколько часов каждый день, всё свободное время уделяя тренировкам и урывая его даже от отдыха и сна: разминался, тянулся, отжимался, стоял в сложных стойках и ходил на руках, затем, как дикий зверь, кружил по заднему двору, неистово орудуя шестом и отрабатывая сложные связки приёмов, а в конце тренировался на деревянной установке, совершенствуя блоки, удары, уклонения и захваты. Иногда это было сродни медитации: закрыв глаза, Чиррут бережно обводил руками деревянные «руки», словно поглаживая их и стараясь слиться сознанием с неподатливым материалом: чтобы хорошо сражаться, необходимо было чувствовать противника целиком. Но чаще, срывая накопленную злобу и давая волю подавляемому весь день напряжению, он обрушивал на установку весь свой гнев, так что деревянные «руки» и «ноги» приходилось заменять едва ли не каждый месяц. Он тренировался ранним утром, пока в сумеречной тиши было время до открытия кантины. Он тренировался в предвечернее время, если выдавался хоть короткий перерыв, и, пользуясь возможностью шуметь, разносил доски в щепу и по многу раз избивал деревянного врага «до смерти». Он тренировался перед сном, поскольку лучший отдых был, когда тело стонало после интенсивной нагрузки. Его мастерство росло: как внешнее – техничность, ловкость, сила, так и внутреннее – реакция, интуиция, способность чувствовать противника. От природы низкорослый и сухой, особыми физическими данными Чиррут похвастаться не мог, но тело постепенно обретало силу и ловкость хищника, а чутьё во многом заменяло глаза. С рождения он познавал мир через слух и чувства тела, и сейчас эти навыки оказались более чем полезны. Он чувствовал каждый миллиметр своих мышц и сухожилий, каждый миллиметр тела противника или деревянной установки, каждый вдох и каждый удар сердца: свой, противника и окружающих. Зрячий мог что-то упустить из виду, а Чиррут – нет. Сложные связки приёмов требовали высокой концентрации, и когда Чиррут сполна отдавался огню боя, что горел в крови, менялось даже восприятие реальности. Сознание растекалось вокруг, охватывая всё тело, деревянного противника, шесты, скамейки, стены сараев, песок под ногами, птиц в небе… Он был везде и нигде, он вмещал всё и был всем, он был не просто дерущимся, он был самим этим боем. И только здесь, на заднем дворе кантины, до дрожи в мышцах и содранной кожи упражняясь с шестом, деревянной установкой и собственным телом, он начинал забывать о своём бессилии и беспомощности, только так он мог хоть ненадолго почувствовать себя нормальным и… на своём месте. …В тот день, когда ему исполнилось двенадцать, дядя Ли бросил перед ним бумажный свёрток. «От матери». Внутри оказалась длинная хлопчатая рубашка и простые широкие порты, а на отвороте он нащупал вышивку – свои инициалы на родном языке чжунго. Мама сшила ему форму для тренировок и, не имея средств приехать, передала через торговый караван дяде Ли. Гладкая ткань помнила тепло её рук и хранила её веру в силы сына. Чиррут прижал одежду к лицу и впервые после приезда в Нилачалу заплакал. Её любовь и веру – несмотря ни на что – он почувствовал сквозь сотни километров. Мать не знала, сильно ли он подрос, и сшила форму на вырост. На низкорослом ребёнке она смотрелась, как на деревянном шесте, и была явно длинна, и Чиррут продолжил тренироваться прямо в том, в чём работал. Сейчас, к без малого шестнадцати годам, он, наверное, уже обогнал маму и ростом, и шириной плеч, но оставался невысоким и худым даже для своего в целом низкорослого народа. Чёрные лоснящиеся порты он завязывал на талии повыше, чёрные лоснящиеся рукава подворачивал, а длинные чёрные полы рубашки цепляли по самой земле. Но не споткнулся он ни разу. Чиррут жил очень аскетично. Сначала потому что не знал иного, затем по привычке, а затем уже сознательно: комфорт расхолаживал, и после еды и мягкой постели тело неохотно поднималось на тренировку, и весь день потом требовалось удерживать его в тонусе, а тренировки давались сложнее. Чиррут себе такого позволить не мог: он знал, что характер – это всё, на что он может рассчитывать в этой жизни, что именно воля, твёрдость и физическая выносливость дают ему не сгинуть в этом враждебном окружении. И поэтому закалял себя, как мог, не давая поблажек. В первые две зимы особо холодными ночами его брала к себе спать тётя Бао, но потом он раздобыл старое рисовое одеяло и больше не приходил к ней ни после каких уговоров. В следующую зиму он заболел, но отлёживаться не стал: тренировки быстро разогнали по организму кровь, вымыв всю инфекцию, и прочистили грудь, так что поправился он даже быстрее, чем ожидала тётя Бао. Простой рис, остававшийся на кухне после обеда, и свежие овощи, которые с любовью дарили доброжелательные торговцы, давали достаточно здоровья и сил и для работы, и для усердных тренировок, даром что ел Чиррут только раз в день. В те вечера, когда с заднего двора доносились особо неистовые звуки ударов и треск дерева, тётя Бао приносила ему кружку горячего травяного настоя, а зимой – ещё и кружку вскипячённого с местным сортом кардамона молока. Чиррут благодарил, залпом выпивал, а закончив тренировку – протирал остатками отвара сбитые в кровь костяшки кулаков: тётя Бао все отвары готовила из целебных трав. Дядя Ли, видя, что у работника остаётся лишнее время и силы, продолжал нагружать его сверх меры, пока однажды, поборов природное смирение и страх, за него не вступилась тётя Бао. Чиррут не знал, как благодарить её, но она лишь проводила ладонью по его смуглой щеке и говорила: «Просто постарайся сохранить себя». Первый год он выживал и был рад хотя бы тому, что спал под навесом и ел каждый день. Обучался рабочим навыкам, приспосабливался, привыкал, учил общегал, учил нравы людей, учился дружить и не наживать врагов сверх того, что появлялись сами собой. Но время шло – а ничего принципиально не менялось. Чиррут взрослел, но его двухтысячный день здесь был практически таким же, как и первый: зал кантины, перестановка мебели и уборка, задний двор, рынок, кухня, свалка. И тренировки на заднем дворе каждую свободную минуту – чтобы не свихнуться от всего этого и просто выжить. Эта работа дала ему не скатиться на самое дно, но. Выжить – было главной целью в первый год, но вот так всю жизнь заниматься не пойми чем? Что-то бурлило внутри, и он страдал от того, что не мог найти себе применение, не мог найти себя в обществе, которое отвергало его. Что-то рвалось изнутри, но понять себя он не мог, и с каждой тренировкой всё больше ярости и злобы обрушивалось на ни в чём не повинное дерево. Большинство его сверстников уже определились с родом занятий: кто-то пошёл на фабрику к отцу, кто-то подался на юг на плантации риса, кто-то пошёл в училище, кто-то нанялся в армию, кто-то уже стал бандитом, а кто-то присоединялся к многочисленным группам паломников и уходил с ними в далекие странствия. Чиррут благодарил небеса и мать за то, что не сидел сейчас на паперти с миской в вечно протянутой руке. Но на нормальную работу, учёбу или службу таких, как он, на Джеде не брали, от одной мысли о бесчестной жизни его воротило, а паломники, на его взгляд, занимались чем-то несерьёзным и весьма сомнительным. Да и что изменилось бы, если бы его даже взяли на какую-нибудь службу? Он и так служил своему дяде, в каком-то смысле служил народу, кормя его в чистоте и уюте, но от этого уже хотелось выть по ночам. Он взрослел, и жизнь ставила новые вопросы, на которые он ответить не мог. На что он способен? За что или зачем Небо породило его таким? Зачем дало шанс не скатиться на самое дно? Зачем обучило драться? За что Оно спросит с него в итоге?..

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹