Глава 7
11 декабря 2016 г., 19:32
Ранней весной солнце ещё не входило в свою полную силу и не пекло так, что на улице становилось невыносимо даже коренным обитателям. Но после обеда местные по привычке расходились по домам, и на несколько послеполуденных часов окраинные улицы становились малолюдными. Чиррут вышел за ворота кантины; обычно весь день он работал, а в редкие перерывы тренировался, но сейчас дядя послал его к горшечнику пополнить запас посуды после того, как перебравший вина посетитель решил похвастаться молодецкой удалью. Не дойдя несколько метров до поворота, он замедлил шаг: чутьё предупреждало о чём-то впереди. И точно: завернув за угол, в звуках плача и возни он отчётливо разобрал, как несколько – а точнее, двое – человек забавлялись, перебрасывая отнятую у ребёнка игрушку. Ребёнок плакал и кричал, и Чиррут узнал соседскую девочку трёх с небольшим лет, что жила на его улице в доме по диагонали.
Он почувствовал, как багровеет от гнева, и рельеф шеста привычно впился в крепко сжатые пальцы. Он слишком хорошо помнил, что такое уличные издевательства, и был готов уничтожить каждого, кому хоть мысль в голову приходила обидеть слабого и беззащитного. Первый раз он оказался наедине со своими обидчиками в шесть и хорошо запомнил тот день. Маленькой беззащитной девчушке было вдвое меньше. И у неё не было старших братьев.
По правде, Чиррут сталкивался с подобным не впервые. Окраины Нилачалы не отличались изысканными нравами, разборки и драки случались достаточно часто, и далеко не всегда вопросы решались по справедливости, а единственным законом для многих был звериный. Но он, сам будучи калекой и идеальной мишенью, редко вступался за слабых, не в его положении было делать это. Ведь одно дело – защищать себя и своё право на жизнь, и совсем другое – лезть, куда не звали, не имея возможности увидеть и осознать ситуацию целиком и рискуя подчас куда больше, чем тот, кого собрался защищать. И пусть Чиррут до глубины души ненавидел несправедливость и насилие, всё-таки в том, чтобы отдавать жизнь на улице в драке, отстаивая чьё-то право на какое-нибудь парковочное место или прикрывать косой взгляд в чей-то адрес, благородства было мало. Иногда он не мог сдерживать ярость на обидчиков слабых и вмешивался – особенно когда они не казались слишком сильными. Пока везло. Но, как правило, Чиррут стискивал зубы, покрепче сжимал кулаки и просто молил Небо о том, чтобы всё разрешилось благополучно. Его собственная жизнь могла оборваться в любой момент, и самому добровольно приближать этот момент не хотелось. И, с трудом подавляя ненависть к отморозкам, он проходил мимо.
Но не в этот раз. Было не так много вещей отвратительнее, чем разворачивавшаяся впереди сцена. И Чиррут, насупившись и крепче ухватив шест, против обыкновения перешёл на их сторону улицы и ускорил шаг.
– Прекратите! Над беспомощным издеваться – совсем стыда нет? – И взял посох обеими руками, готовясь вступить в бой в любое мгновение – вряд ли слова могли усовестить тех, кто додумался до такого непотребства. А ещё Чиррут не узнавал их голосов – и будь это кто-нибудь из той шпаны, что уже получали от него ушибы и переломы – убрались бы по-хорошему.
– Ой, кто это тут у нас выступает? – отвлекшись от игрушки, с вызовом проговорил один из хулиганов. – Ты погляди – слабака защищает ещё больший слабак! И что ты мне сделаешь, увечный? Палочкой своей настучишь?.. Если найдёшь! – И оба расхохотались во всю глотку. Замолчав, один подступил ближе и посерьёзнел: – Так, узкоглазый. Запомни раз и навсегда, если хочешь выжить: этим миром правит сила, сильным принадлежит всё по праву. Усёк? Ну и проваливай по своим делам! А то тоже мне – выискался! Защитничек хаттов!..
Оба хулигана перевели взгляд на девочку, а та была уже настолько испугана, что даже не могла плакать – лишь, всхлипывая, закрывала голову руками, будто предвидя, что собираются делать двое молодчиков.
– Я повторяю: прекратите! – Чиррут медленно перешёл в боевую стойку, и тело наливалось жаром и яростью, готовое пуститься в бой в любое мгновение. Он был уже достаточно близко, чтобы представлять себе расположение обоих хулиганов до сантиметра.
– Так, я не понял, ты чё, ещё и глухой? И что ты мне своей палкой тычешь – боевиков по голонету насмотрелся что ли? Насмотрелся – аха-ха! Или сам огрести хочешь? Ну так это несложно устроить!
С этими словами тот, что был повыше, бросил игрушку на землю и, разминая кулаки, пошёл на Чиррута. Он уже замахнулся, чтобы дать ему хорошую оплеуху, но Чиррут опередил его ударом шеста по рёбрам. От неожиданности и боли тот согнулся и крякнул, и с хорошего размаха получил посохом по шее. Молодчик попятился назад, разогнулся и, вскинув руки, снова пошёл на Чиррута, пытаясь обойти мелькающие концы шеста, но этот калека оказался настолько проворен, что хулиган через считанные мгновения лишился дыхания от резкой боли сразу в груди, плече, шее и голове. Из последних сил он кинулся на некрупного и проворного врага, желая задавить его хотя бы своей массой, но после мощного удара ногой в живот и концом посоха по голове покатился по земле и встать уже не смог.
Второй хулиган было выхватил нож и заметался на своём месте, так и не решаясь приблизиться к увечному, который оказался на диво ловок и силён, но вдруг встретился с ним глазами. Чиррут вскинул свой невидящий взгляд, белёсый и жуткий, и он был полон такой тяжести, решимости и злобы, что второй молодчик просто выронил нож и в панике убежал, оставив своего приятеля валяться в пыли. Всё это время маленькая девочка в шоке смотрела на то, как её обидчиков отделывает парень ещё более страшный. Она знала Чиррута, но родители не велели ей заговаривать с ним, чтобы не «нахвататься скверны». И сейчас она снова начала плакать.
Чиррут вспомнил, где лежала игрушка, нащупал и подобрал её, а потом, заткнув шест за пояс, взял плакавшую и слабо сопротивлявшуюся девочку на руки и понёс обратно по улице. Подойдя к её дому, он вытащил посох, привстал на носочки и постучал им в высокое окно. На шум выскочила женщина, всплеснула руками, взяла ребёнка и скрылись за дверью, даже не сказав ему ни слова. Она, зная Чиррута, в общих чертах догадывалась о том, что же произошло несколько минут назад, и не набросилась на него с метлой или кулаками за то, что «дитятку обидел». Но всё же предпочла с ним лишний раз не разговаривать.
Развернувшись и тяжело вздохнув, Чиррут оставил игрушку на крыльце и пошёл по своим делам – дядя Ли ждал новую посуду к ужину. На душе было гадко.
৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹
Несмотря на то, что он смог в этот раз остановить насилие, сам защитить ещё более слабого и поставить на место негодяев, в душе помимо отвращения к ситуации противно возилась злоба, неудовлетворённость и тяжесть. Это был не просто лишь один эпизод из жизни слабого в аморальном окружении, нет. Словно вся его жизнь была лишь увеличенной копией этой истории. Ребёнка он защитил, но этот случай вряд ли был последним. На беззащитного всегда найдётся обидчик – а эта девочка нескоро сможет дать обидчику достойный отпор. А сможет – так всегда будут сотни других, таких же беззащитных и слабых. Слабый всегда останется слабым, и как ни тренируйся, его неполноценность всегда останется с ним. Чутьё и тчи никогда не заменят ему глаза. В уличных боях он побеждал – но лишь пока его берегло Небо. До первого бандита с хорошим бластером или до хорошего мастера – типа тех же Сяй-линь, вопрос нравственности и чести которых теперь был для него ясен. Он шёл по брусчатой дороге, привычно простукивая путь перед собой, но внутри едва сдерживал гнев. Гнев, обиду, злобу, ненависть – всё перемешалось, всё без разбора кипело в нём, обжигая и клокоча внутри, как бурлящее на огне масло. Концентрация снизилась, звуки смешивались вокруг, Чиррут не чувствовал дороги и едва не натыкался на людей и телеги. Тело жгло изнутри, тяжёлые руки и ноги были словно налиты сталью: напряжение в мышцах, рождённое в готовности разорвать всех обидчиков слабых, не вышло в полуминутной драке, а наоборот – только нарастало от осознания бессмысленности попыток справиться с судьбой. Как и рвущая боль где-то пониже горла – но не в теле, а где-то в глубине души. Едва переступив порог своего заднего двора, он резким движением скинул верхнюю рубашку и, даже не обмотав кулаки тряпьём, как делал в последнее время, когда тренировался больше прежнего, принялся остервенело избивать свою деревянную установку. Сжигаемые напряжением мышцы пели, получив наконец возможность разрядиться, костяшки кулаков вместо боли чувствовали болезненную сладость, но, против обыкновения, злоба не проходила, а только нарастала. Напряжение было не в теле и даже не в уме – оно не могло выйти наружу привычными физическими путями. Напряжение, боль и отчаянная ярость были в самой душе. Мир жесток и бессмысленен. Невозможно защитить каждого, даже тех, кто особо нуждается в этом. Часто невозможно защитить даже себя. Его слепоту невозможно скомпенсировать, и он пронесёт свою ущербность через всю – скорее всего, недолгую – жизнь. В любой момент может случиться всё что угодно, и он ничего не сможет с этим сделать. Бессилие и гнев рвали его на части, он чувствовал, что костяшки кулаков уже были разбиты в кровь, но это только прибавляло нездорового азарта. Успело стемнеть, он уже выбился из сил, но ярость продолжала опустошать и выжигать его душу чёрным пламенем. Почему мир был таким? За что страдают невинные? Кто ответит за все их страдания? В чём он провинился перед Небом? Зачем ночами напролёт убиваться о тренировочные снаряды, если всё это зря? Зачем вообще нужна эта собачья жизнь? Обессилев, он сел на землю и, откинувшись назад, облокотился спиной о деревянную стену сарая. Кровь стучала в висках пожарным гонгом, в груди жгло, энергия кипела в теле, замкнувшись в центрах отчаяния, ненависти и боли. Такое случалось нечасто, и Чиррут понимал: надо было взять себя под контроль, саморазрушение ещё не шло на пользу никому. Закрыв глаза, он стал вслушиваться в потоки тчи. Внутри клокотало и глухо ухало, словно в пустом котле, но он перенаправил внимание с душевной боли на ощущение тела, ощущение энергии в нём. Он пробивался сквозь черноту и боль, прослеживал умом потоки тчи, направляя и сознанием пробивая блоки и помогая тчи течь более свободно и ровно. Поднявшись на ноги, чтобы расправить энергетические каналы, он принялся водить руками в воздухе: вокруг своего тела и за пределами, оглаживая пространство, следуя энергиям и направляя их. Ум слушал тчи, тело слушало тчи, тело управляло тчи и подчинялось тчи. Не в пример его обычным боевым импровизациям, этот плавный и грациозный танец на волнах тчи порождал совершенно другую гармонию – не только физическую гармонию тела и его слаженных движений, но гармонию каких-то куда более высоких сфер. Чиррут не мог определённо сказать, была ли это действительно энергетическая практика или же просто работало самовнушение, но, по крайней мере, он старался следовать тому, чему обучил его мистик-отшельник. Сознание начинало успокаиваться, как маятник, который окунули в воду. «Господин, это тчи успокоила меня или усилия моего собственного ума?» – спрашивал Чиррут старика-мистика, когда оба сидели после урока на обочине вымощенной дороги. «А какая разница? – ответил он. – Ум – та же тчи. Мысли и намерения – тчи. И твоё тело – тчи. Всё – тчи. Когда ты постигнешь это, мир вокруг тебя преобразится».৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹
На следующий день, рано утром выйдя из кантины на рынок, Чиррут не успел заметить и сориентироваться, как почувствовал, что что-то бросилось к его ногам. Соседская девчушка подбежала к нему и со всего размаху обняла, куда достала – чуть повыше коленей, и прижалась лицом к его бедру. Щека и ручки были тёплыми, как солнце. Несколько мгновений Чиррут просто стоял, не зная, что делать и как это воспринимать, а потом рассеянно погладил её по голове. А она поймала его сухую жилистую ладонь и вложила в неё небольшой цветок. Он сначала недоумевал, а потом так и замер, захлёстнутый неизвестными ранее чувствами – ещё никогда и никто не принимал его покровительства и не благодарил за это так сердечно. А ведь он, несмотря на увечное тело, был воином и будущим мужчиной со всеми положенными атрибутами великодушия и покровительственного благородства. А девочка свернула его пальцы покрепче вокруг мягкого стебелька – рядом с его крупной жилистой смуглой ладонью в сбитых мозолях её тонкие пальчики выглядели совсем маленькими и бледными – и приложила его руку с цветком туда, где на его груди одна за другую заходили полы верхней рубашки. Ещё раз обняла и убежала. Чиррут стоял и не мог пошевельнуться: что-то так непривычно щемило в груди, а воздух напитывался нежным сладковатым ароматом лаинг-лаинга.৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹
Весточки из дома приходили редко. Раз в месяц или ещё и того реже дядя Ли между делом бросал Чирруту, что звонила мать и спрашивала о нём. Может, она звонила и чаще, да дядя Ли не придавал этому большого значения. Чиррут знал, что денег семье едва хватало только на еду, а работала вся семья днями и ночами, так что не удивлялся тому, что мама или другие родные не приезжают навестить его. Но с тревогой допускал и то, что мама просто боится того, что может увидеть. Прошло уже шесть лет с тех пор, как Мэйвей Имве в последний раз видела сына. Она знала о нём лишь то, что он жив, работает, что дядя Ли им недоволен и что он часто приходит в синяках и крови. Сознание рисовало ужасные картины, и материнское сердце сжималось острой болью. Успокаивала она себя лишь тем, что Чиррут работал. Она знала: если бы сын был сильно травмирован или болен, Ли не стал бы возиться с ним. Дядя Ли встретил её подчёркнуто великодушно. Предлагал столик, еду и напитки. В послеобеденное время посетителей было немного. – Где Чиррут? – не скрывая волнения, только и вымолвила она. – Этот маленький халтурщик? – ответил хозяин, попытавшись придать голосу ироничное выражение. – Посмотри на заднем дворе. – Ли махнул рукой. – Он всегда там торчит, когда отлынивает от работы. Она осторожно ступала по деревянному полу, и сердце стучало в ушах куда громче, чем скрипели под ногами старые половицы. С каждым неуверенным шагом нарастал шум и грохот, раздававшийся как раз с той стороны, куда указал дядя Ли. Подойдя к двери, она замерла в нерешительности. Она невыносимо тосковала по сыну, но действительно очень боялась увидеть его сейчас. Увидеть немощным, униженным, истощённым, слабым, морально уничтоженным, возможно, получившим в уличных боях и просто на работе ещё какие-то травмы или увечья... Зажмурившись и что-то прошептав себе под нос, она наконец несмело толкнула дверь и выглянула во внутренний двор. Чиррут тренировался со своей деревянной установкой, и грохот, треск и шум возни порождались крепкими ударами рук и ног по уже прилично стёртым полену и доскам. Услышав чьё-то появление, он опустил руки и развернулся к двери, чуть наклонив голову, – с незнакомыми людьми он ориентировался в основном на дыхание, шелест одежды и шаги. Она замерла на пороге, увидев сына таким. Он стоял к ней в пол-оборота, сжав кулаки, с напряжёнными скулами и сведёнными бровями – вслушиваясь в звуки пришедшего. Суровый и жилистый подросток, невысокий и достаточно узко сложённый, он не выглядел слишком крепким, но в нём читалась такая отчаянная мощь, что матери стало немного не по себе. На крупных узловатых кулаках белели застарелые мозоли от тренировочных досок, на руках ниже закатанных рукавов рельефно проступали напряжённые жилы, пластика движений – насколько она успела заметить в первые мгновения – выдавала то, что за эти годы он не позабыл тренировок и значительно усовершенствовал то, что она успела ему дать. Лицом уже совсем не ребёнок, он выглядел жёстко и даже немного угрожающе, а тяжёлый взгляд мутных, невидящих глаз делал его значительно старше его лет. Младший сын, слабый и увечный, такой маленький и такой уязвимый, за судьбу которого она боялась всю его жизнь, встретил её суровым и уверенным шестнадцатилетним мужчиной.৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹
