Маленький Дракон с пустынной луны

Он добрался до храма на холме уже в темноте, но это не могло помешать ему. Монах-иторианец лишь вздохнул. Но выделил для него вполне приличную циновку и угол в небольшом центральном зале храма с прямо под нефритовыми изваяниями великих джедаев прошлого. «Мастер Джинн предупреждал меня, что это может случиться…» Старый монах Чодо Хон-Лон жил здесь уже много лет и последние годы провёл один, без послушников, так что он заправлял здесь всем. «Я мало ем и почти весь день провожу в медитациях и молитвах, – говорил мастер Хон-Лон. – А ты молодой и сильный, тебе нужно много тренироваться и много есть, а значит – много работать». И Чиррут по полдня проводил в работе по храму: подновлял обсыпавшуюся местами отделку стен, выправлял разъехавшиеся кое-где каменные плиты, ходил с монахом за дровами и лесными фруктами, молол в муку пшеницу и рис, очищал воду для питья и готовки, готовил, убирался в храмовых комнатах и во дворе, поддерживал небольшой огород и посевы риса неподалёку, ухаживал за маленьким садом аккуратных небольших деревьев по бокам храма… Одним словом, делал практически то же самое, что и в кантине, но только здесь это было исполнено не унижения, а высшего смысла – он служил джедаям и в каком-то роде служил Самой Силе, так что всё это делал не из страха оказаться на паперти, а с вдохновением, почтением и любовью. Не говоря уже о том, что в кои-то веки с ним обходились тактично. Он сделал первый самостоятельный шаг на духовном пути, уйдя от дяди, и теперь пытался научиться выживать хоть до какой-то степени самостоятельно. Мастер Хон-Лон давал ему лишь крышу, циновку да ведро воды для омовения – в остальном Чиррут практически полностью обеспечивал себя и престарелого монаха сам. Всё свободное от работы время он тренировался, пытаясь закрепить полученные у мастера Джинна навыки. И в новом доме у него быстро появилась новая деревянная установка – куда более грубая, из необтёсанных брёвен, но этого было предостаточно. И Чиррут снова – до синяков и ссадин – отрабатывал удары, блоки и увёртки, но теперь он пользовался ещё и ногами. Беря в руки свой тростниковый посох, он представлял перед собой учителя и вступал с ним в поединок, стремясь по максимуму продемонстрировать все умения, освоенные им за эти два месяца. У них было мало времени, и в непосредственных спаррингах новые навыки Чиррут закрепить не успел. Зато теперь молодой воин был предоставлен сам себе. И теперь каждый день до дрожи в мышцах он кружил по отполированному и нагретому солнцем мрамору, проводя сложнейшие боевые комплексы, а длинный посох рассекал воздух и поражал воображаемого противника с сокрушительной точностью и силой. Он тренировал не только удары, связки ката и формы с шестом. Практики концентрации ума, работа с тчи, медитации боя и медитации духа он тренировал едва ли не с большим усилием. Чиррут подолгу стоял в сложных стойках и проводил замедленные ката, работая с энергиями ума и тела, сидел в медитации и всё пытался донырнуть сознанием туда, где ослепительными переливами прекрасных огней сияла Сила. Он знал, что повторить тот опыт было невозможно – тогда сам учитель показал ему Силу – но каждый раз, разминая чуть затёкшие ноги после нескольких часов в позе лотоса, он чувствовал в сердце гармонию, тепло и свет. Р-р-раз! Посох со свистом взмыл в воздух, чтобы с оглушительным треском ударить по блестевшему на солнце мрамору дорожки. Резкий разворот – и он завертелся в руках, формируя единую размытую сложную поверхность. Рывок – и шест, описав обоими концами закрученный вензель, с усилием ткнул вперёд, поражая невидимую мишень. Закрыв глаза, Чиррут кружился по мраморной дорожке меж двух озёр и отдавался динамической гармонии боя – медитация боя всё же оставалась для него основной. Мастер Хон-Лон неслышно выходил из храма, тихонько присаживался на край мраморной клумбы и, тайно наблюдая за молодым воином, блаженно улыбался. Он вспомнил себя, молодым падаваном тренировавшимся в окружении таких же юных воинов – это было почти полтора века назад. Он вспоминал, как десять лет назад отпустил из этих стен последнего ученика со словами «Я уже слишком стар. Мне пришло время оставить всё, кроме практик Силы». Всё это время мастер Хон-Лон жил в уединении и не думал, что когда-нибудь в его жизнь ещё вольётся свежая струя, а сейчас по его мраморному дворику скакал с тростниковым шестом молодой ученик. Не его ученик и даже не джедай, но мастер Хон-Лон, глядя на него, был счастлив. Счастлив помочь старому товарищу мастеру Джинну, счастлив помочь этому необычному воину с необычной судьбой, счастлив тому, что Сила не забывает его и находит ему и отраду, и применение. Однажды, когда Чиррут закончил боевые формы и связки и остановился передохнуть пред тем, как перейти к импровизации, мастер Хон-Лон прервал его тренировку. «Я уже очень стар и отошёл от дел, и я не знаю, какие планы на тебя у мастера Джинна. Но он не оставлял мне указаний не подходить к тебе и не помогать в технике». И престарелый монах, вооружившись своей тонкой тростью, подправлял его стойки и направлял движения, а иногда и вовсе давал уроки фехтования, и сторонний взгляд не дал бы ему возраста и втрое меньше реального.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Живя в храме и обучаясь у престарелого монаха, Чиррут развивал не только технику и практики ума. «У тебя джедайская дисциплина и выдержка, – сказал однажды мастер Хон-Лон. – Но на твоём пути есть серьёзное препятствие. Гордость. Тебе необходимо было выживать что в родной Надии, что здесь, в Нилачале, и самоуверенность помогала тебе поднимать голову после унижений и поражений, помогала вставать и вновь приступать к тренировкам. Но духовный путь – это путь смирения. Отбрось концепцию я могу и прими концепцию по милости Силы. И тогда ты встанешь на духовный путь обеими ногами» – «Да, мастер, – ответил Чиррут и склонил голову. – Но как мне это сделать?» – «Собирай для храма пожертвования». Этого не принимала не только гордость, но и его понимание мира. «Мастер Хон-Лон, как мы можем попрошайничать? Как мы можем есть и одеваться на деньги, заработанные другими людьми – разве это правильно?» – «Это работает немного не так, – ответил иторианец своим мелодичным чуть скрипучим голосом. – Мы занимаемся практиками духа и Силы, но далеко не все из паломников могут это делать. Они служат нам, давая нам еду и кредиты на простейшие нужды, а мы служим Силе сообразно нашей к этому способности. Если Сила даёт нам что-то, то это благо распространяется и на тех, благодаря кому мы сыты и одеты. Подавая деньги в святых местах, паломники заслуживают благословения Силы – напрямую, без практикующих Силу они не смогут этого сделать». Чиррут насупился. Пусть мотивация мастера Хон-Лона и была не такой, как у ненавистных ему попрошаек и бродяг, принять этого он не мог. Переломить себя было невероятно трудно. Чиррута всё же постигла судьба его менее удачливых собратьев по несчастью. Паперть. Как ни боялась этого его мать, как ни бежал всеми силами от такой судьбы он сам, сейчас он сидел у ворот главного храма Нилачалы с плошкой в протянутой руке. Это было настолько тяжело, что казалось невозможным. Ловкий, сильный и умелый, он – при должном везении с нанимателем и отсутствием у него нетерпимости и предрассудков – вполне мог заработать на одежду и пропитание и себе, и мастеру Хон-Лону, и кому-нибудь ещё. Но вынужден был бездействовать – так же, как обленившиеся, опустившиеся и довольствующиеся своей низкой судьбой другие бродяги и инвалиды. Чиррут с трудом подавлял нараставший внутри бунт и желание бросить всё и уйти. Но он был воином – воином духа, он должен был выйти победителем из этой битвы, раз таковы были наставления учителя. А в том, что устами мастера Хон-Лона говорил сам мастер Джинн, Чиррут не сомневался. Завсегдатаи этого злачного места зубоскалили на новенького и гнали его палками, а кто-то и вовсе раньше видел его за работой и теперь громко возмущался, что он отбирает их «законный» хлеб. Чирруту пришлось соврать, что его выгнали. Так, терпя тычки в рёбра, ядовитые комментарии и унижения, он просидел у ворот храма весь день, но так ничего и не собрал. Возвращаться ни с чем было стыдно, и он заночевал в заброшенной пагоде неподалёку от главной площади. Утром, наскоро ополоснувшись из-под колонки и успев два часа потренироваться до рассвета, Чиррут снова был на своём новом «рабочем месте». Во второй день пришлось ещё сложнее, поскольку его заприметили старые недоброжелатели, смеявшиеся над ним и нападавшие на него несколько лет назад. Большинство, опасливо потирая места старых травм, хоть и смотрели на него злобно, но всё же торопились побыстрее проскочить мимо – они прекрасно знали, что незрячий воин узнает их и на слух. Но несколько человек не отказали себе в удовольствии поизмываться над ним снова, чувствуя свою безнаказанность и силу. Чиррут, сжав зубы, сносил поношения, хотя плошка в руках была готовы расколоться от переполнявшей его ярости. Калеки оскорбляли, старые враги кидали камни, а паломники и горожане проходили мимо. Третий день он ничего не ел – не подавали даже подпорченных фруктов, которых в это время года было предостаточно. Солнце перевалило за полуденную отметку, когда Чиррут обратил внимание на то, что напротив него остановился человек. И настроен он был не враждебно. Это был достаточно молодой для своего сана монах из южных чжунго – круглолицый, в длинных багряных одеждах, с гладко выбритым лицом и головой. «Тебе не подают, потому что ты недостаточно смиренный. Своим видом ты будто бросаешь вызов, и люди проходят мимо. Смири дух – и получишь то, что велел твой учитель. Ты же за этим здесь, а не за едой, верно?» Чиррут так и вздрогнул на своём месте. До чего же тяжело было принять судьбу простого побирушки! Он сжал зубы. Но вдруг в его голове зазвучали напутственные слова мастера Хон-Лона: «Выучись смирению. Но сначала не перед людьми, миром и своей судьбой. Выучись смирению перед Самой Силой». И мастер Джинн тоже говорил: «Положись на Силу, Она всё устроит». Чиррут собрался с духом и погрузился в медитацию, представляя себя лёгким пёрышком на волнах Абсолюта. На удивление, представить это себе было несложно. Сила плескалась волнами, поддерживая мириады живых существ по всей Галактике – от правителей Империй до жалких букашек. Сила была самой жизнью, Она поддерживала жизнь и давала всё для жизни. Чиррута как током ударило: Сила была всем. Он родился совершенно беспомощным, но мать вскормила его и дала ему столько любви, что он чувствовал её даже на расстоянии. Но он сам ничего не сделал для этого – эта любовь пришла сама. Мать обучила его боевым искусствам, а жизнь дала возможность развивать эти навыки и защищать себя. Куда более сильные терпели поражение и не вставали после уличных потасовок, но Чиррута Сила берегла. Сила дала ему духовного учителя – как он сам, своими силами мог бы приблизиться к нему и стать учеником? Сила давала еду и кров этим нищим, Сила давала еду и кров даже животным, понятия не имеющим о природе Абсолюта. Сила поддерживала небесные сферы в гармоничном движении, так что на планетах посреди агрессивного космоса зарождалась жизнь. И не могло быть так, чтобы у Неё не нашлось горсти риса или куска джекфрута для одного из мириадов Её сыновей, ради Неё отказавшегося от всей своей предыдущей жизни. …Что-то тяжёлое легло на его колени, и Чиррут почувствовал сладковатый аромат спелого соусапа. Уже какое-то время Чиррут жил на улице возле центральной площади Нилачалы. Мылся под колонкой, спал в заброшенной пагоде, там же тренировался. Днём практиковал смирение и отдавал свою личность волнам Силы – и уже через две недели принёс мастеру Хон-Лону тысячу дирхам кредитами и серебром, небольшой мешок риса и корзину овощей. Ещё через две – по его настоянию купил себе две рубашки и две пары портов взамен тех, что испортил во время работы и тренировок в его храме. А ещё через три недели положил на стол дяде Ли небольшой, но увесистый свёрток. «Купите рабочего дроида – на подержанного здесь хватит, ещё и останется. Он явно справится с работой лучше меня. А я вам больше ничего не должен».

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Различать эмоциональный настрой и энергетический посыл Чиррут умел лучше иных зрячих, и поэтому, почувствовав в энергиях неприятный всплеск, не слишком удивился тому, что последовало дальше. Выделив его из толпы попрошаек, немолодая женщина, спешившая мимо храма по своим делам, замедлила шаг и остановилась около него: – И не стыдно тебе, а? Слепым притворяться? – В надрывистом голосе негодование мешалось с обидой. – Видела я, как ты тут прыгаешь по ступеням со своей палкой – ночью, чтобы не видел никто! А днём строишь из себя калеку, обманывая сердобольных людей! Они последнее отдают: у храма жертвовать – благо, а ты, молодой лоб, небось, ничего тяжелее ложки в жизни не поднимал, бездельник! Ишь ещё чего придумал – линзы белые! Иль ты ксенос, и вы там все такие – мутноглазые? Чиррут всем телом ощущал, как она нависла над ним – хотя их разделяло чуть более метра. Он хотел было вставить слово в её возмущённую речь, но пробиться не смог. – Думал, если хорошо притворяться – так не заметит никто?.. У меня сын – слепой, меня не проведёшь! Я его даже в туалет за руку вожу – а он ведь постарше тебя будет. Готовлю, убираю за ним весь день, гляжу, чтоб не поранился нигде – он и шагу без меня ступить не смеет. Не может! Весь день я при нём: вот что значит – инвалид! Даже сейчас – на полчаса – с соседкой оставила! А ты… тьфу! Ещё на святой земле! Бессовестный… Женщина выразительно сплюнула под ноги, демонстративно развернулась на тяжёлых каблуках и ушла, оставив в недоумении не только Чиррута, но и окружавших его попрошаек. На их дружелюбие и поддержку рассчитывать не приходилось, но даже они, обозлённые и враждебные, знали, что Чиррут не врал. Живя на самом дне, среди отбросов, зависимых, деградантов, бездельников и самых разных калек, они повидали немало и знали, что у самого талантливого зрячего притворщика не может быть такой лёгкой походки, словно прощупывающей дорогу впереди, таких чувствительных пальцев, рисовавших ему весь мир, такого чуткого слуха и полумистической интуиции, иногда и вправду заставляющей усомниться в его слепоте. Но лишь на миг: такие глаза, пустым стеклом или мутным опалом бессмысленно глядящие в никуда, не выражали ничего и не вращались и не дёргались даже под опущенными веками. Чиррут поймал себя на том, что вместо закономерной злобы и готовности разнести в щепу несколько крепких досок чувствовал что-то иное, значительно более лёгкое и… светлое? Родившись калекой и проводя год за годом в тяжёлом и бессмысленном труде без каких-либо перспектив на нормальную жизнь, невозможно до конца смириться и не роптать на судьбу. Лишь одно Небо да Сила знали, скольких синяков и слёз ему стоило впервые самому выйти из дома. Сколько страха он преодолел, теряя знакомую стену, опору, направляющий голос матери. Каково это вообще – быть один на один с этим миром, враждебным и жестоким, когда ты даже не знаешь, откуда придёт удар, а опасность исходит от каждого сантиметра вокруг. И понимать, что никогда этот мир не станет хоть самую малость более доступным и хоть чуть менее страшным. Чиррут никогда не считал свои навыки чем-то особенным. Он просто выживал, это были вынужденные меры, и на каждом шагу он должен был преодолевать то, чего обычные люди не замечали вообще. Сложно завидовать тому, чего никогда не знал, но свою ограниченность Чиррут понял очень рано – как и то, что действия, дающиеся ему с титаническим трудом, с тысячного раза и сотый раз разбитого лба или недоступные вообще, для других людей являются обыденностью. Он был медлителен, неэффективен, ограничен, бесполезен… Но слова этой женщины вдруг навели его на мысль о том, как широк на самом деле был его мир. Ведь кто-то на его месте не может самостоятельно сделать и шага, оставаясь немощным младенцем всю жизнь. Всю жизнь… Кто-то мог сказать, что Мэйвей Имве плохо заботилась о сыне. Наверное, так считало большинство. Сначала ребёнок не слезал с перевязи у неё на груди или за спиной, а потом, став слишком тяжёлым для хрупкой и уже не слишком молодой чжунго, свободно ползал и ходил по дому, отмечая каждый угол и каждую стену ссадинами, болью и плачем. Она не озаботилась ни детским манежем, ни заграждениями во дворе – в семь с небольшим лет слепой ребёнок выходил на чужую улицу один. А она, вместо того чтобы запереть его подальше ото всех опасностей мира, учила его идти им навстречу. Эта «горе-мать» не выбегала на улицу, чтобы с криками выхватить сына из окружившей его недоброжелательной толпы, а… учила драться. Соседи горько смеялись, когда после неловких взмахов руками в попытке защитить себя слепой ребёнок падал в придорожную грязь под гогот и тычки других ребят. Мэйвей Имве была плохой матерью: они знали, что, безразличная к боли и страхам сына, она не заберёт его с улицы и не закроет в безопасных стенах ни завтра, ни через неделю, ни через год... если ребёнок ещё будет жив. Чиррут улыбался всем сердцем: в последний раз так тепло ему было… не считая соприкосновений с Силой, он затруднялся припомнить, когда. Мама отдавала дни, ночи и годы напролёт, чтобы он стал полноценным человеком. Нянчиться с ним, превращая будущего мужчину в жалкое подобие человека и лишь сетуя на обузу, было куда проще. Сложнее было, преодолев страх и всепоглощающую жалость, дать ему веру в собственные силы. Дать ему десять раз разбить лоб, но научиться смело стоять на ногах. Позволить ему двадцать раз вернуться домой с разбитой губой, но почувствовать в себе силы рано или поздно разбить лицо обидчика самому. Сто первый раз дать ему опробовать простейший приём, чтобы когда-нибудь потом, возможно, через много лет, он спас ему жизнь. Будь Мэйвей Имве чуть более жалостлива и чуть менее разумна, Чиррут бы тоже сейчас ходил только с ней за руку – или не ходил бы вообще. Только она одна сделала всё, чтобы он становился мужчиной. Воином. Чтобы он смог не упустить свой шанс, когда судьба привела его к духовному учителю, открывшему Чирруту Саму Силу. И сейчас он тренировался под началом джедая – рыцаря святого воинства, ведущего Ордена Света в Галактике. Пусть престарелого – но Свет Силы в сердце с годами распаляется всё ярче. А в его собственном сердце – после многих лет надрывно-бессмысленной жизни – горел огонёк преданности недавно обретённому духовному учителю.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Несколько месяцев на новом месте начинались тяжело, но потом, когда Чиррут вошёл в колею, время потекло быстро. Основное время он проводил в храме мастера Хон-Лона за тренировками и работой, изредка спускался в Нилачалу за подаянием. Сила действительно давала всего в достатке. Монашеский распорядок нравился Чирруту куда больше его прошлой жизни, и после напряжённых лет в кантине это не было слишком тяжело. К тому же, мастер Хон-Лон понемногу тренировал его – и лишь Сила знала, откуда у престарелого монаха-иторианца бралась вовсе не свойственная его возрасту и облику ловкость и лёгкость движений. Но тоска по учителю не давала спать по ночам, и Чиррут стал разузнавать про него у мастера Хон-Лона, но тот больше отмалчивался и уходил от темы. Старик действительно не знал, что мастер Джинн собирался делать с внезапно образовавшимся учеником, и очень не хотел его подставить. Но смутное беспокойство только нарастало где-то в самой глубине души. В один из дней Чиррут не выдержал и отправился в местный джедайский Храм на Джеде, что находился в нескольких километрах от Нилачалы – чтобы хоть немного узнать о мастере Джинне и поискать ключи к тому, что ему делать дальше. Пара лишних дней с протянутой рукой у главного храма Нилачалы – и гравирикша, скрипя и грохоча своей халабудой, отвёз его за несколько километров прямо к тропе, ведущей через иссушенную каменистую пустыню к воротам храма. Это было рисково – до этого дня Чиррут ни разу не выезжал в незнакомые места один. Храм стоял посреди зарослей деревьев, и здесь было практически так же хорошо и свежо, как и в храме мастера Хон-Лона. На поляне играли маленькие дети, молодые юноши и девушки тренировались прямо на глиняной земле в тени деревьев, взрослые галакты ходили по тропинкам и вели философские беседы. Чиррут стоял со своим посохом на центральной аллее, ведущей к каменной громаде храма, и сухой воздух пустыни развевал широкие порты и длинную чёрную рубашку. – Эй, малыш! Что ты здесь делаешь? Добродушный голос явно принадлежал немолодой женщине – судя по акценту – тоже чжунго. Слух не подвёл Чиррута: к нему подошла статная невысокая женщина-чжунго со светлым лицом и длинными – до бёдер – тяжёлыми чёрными волосами, заколотыми на макушке причудливыми петлями. Она была одета в длинную голубую джедайскую рубашку с широкими рукавами, заколотую на манер её народа на правое плечо, и просторные порты. Благородство и воинская стать читались в её величественной походке, и Чиррут слышал это даже в шелесте шёлковых одежд. Она подошла совсем близко и, увидев его глаза, легонько коснулась его рукава и спросила: – Ты заблудился? Тебе нужна помощь? – Если это Храм Джедаев, – ответил Чиррут, – то я пришёл, куда хотел. – Храм на Джеде не предназначен для общественного посещения, я не могу пригласить тебя внутрь, – с ноткой сочувствия сказала женщина. – Но расскажи мне, кто ты и что привело тебя сюда? Ты проделал непростой путь – должно быть, за чем-то важным? – Меня зовут Чиррут Имве. Я ищу мастера-джедая по имени Квай-Гон Джинн. – Квай-Гон Джинн, – задумчиво и с любовью в голосе протянула она. – Мастера Джинна сейчас нет на Джеде, но я хорошо знаю его. Мы друзья с детства. Я – мастер-джедай Джанави Йео. – Она чуть поклонилась. – Присядем в саду. – Она ненавязчиво потянула его за рукав. – Здесь становится жарко. Мастер-джедай оставила Чиррута на изящной кованой скамейке и скрылась за внутренними воротами храма, но вскоре вернулась, держа в руках большую тарелку кичри – простой храмовой еды из смеси круп – и два больших стакана воды. Она поставила тарелку Чирруту на колени и вложила в его руку стакан: – Ты проделал длинный путь. Поешь. Простая пища оказалась необыкновенно вкусной – даром что была приготовлена из тех же незамысловатых продуктов, из которых Чиррут сам готовил под руководством мастера Хон-Лона. Мастер Йео разглядывала необычного гостя. Когда его тарелка опустела, она спросила: – Зачем ты ищешь мастера Джинна? Учитель предупреждал его, что говорить об откровении Силы не стоит никому, да Чиррут и сам не стал бы: такие сокровенные темы, живущие в самом сердце, не для посторонних ушей. Но в то же время эта женщина-воин так располагала к себе искренним дружеским и материнским отношением – а фальшь в голосе Чиррут замечал всегда – что он чувствовал: лгать, тем более – джедаю – будет очень неправильно. – Он… Он очень много сделал для меня. Я выживал с самого рождения и, осознав себя в этом мире, пришёл в отчаяние. Но мастер Джинн дал мне веру в себя и свои силы, и теперь моя жизнь полностью изменилась. Я очень благодарен ему и хотел бы снова встретить его. Мастер Йео молчала. Чиррут почувствовал, что перед ней блеснула догадка. Оставалось только надеяться, что она не увидела всего. Но для человека, раскрывшего их с учителем тайну, она оставалась слишком невозмутима. – Ты чист и искренен, и твоя встреча с джедаем неслучайна – мы редко контактируем с внешним миром помимо миссий, – медленно начала она. – Но тебе не стоит так открыто спрашивать о нём каждого встреченного джедая. В Ордене известен вольный подход мастера Джинна к установленным правилам, но это большой повод для нареканий и выговоров в его адрес. Ради тебя он нарушил правила. По своей воле, конечно, в этом нет твоей вины. Но если ты не хочешь подставить его под удар, сохрани ваше общение в тайне. Я уверена: если он так рисковал ради тебя, он тебя не оставит. Мастер Йео долго смотрела в его незрячие глаза, будто пытаясь разгадать, расшифровать что-то. Неподвижный жутковатый взгляд совершенно не пугал её – она смотрела насквозь, в самое сердце. Затем, улыбнувшись, джедайка по-матерински обняла его за плечи и погладила по жёсткому ёжику волос. – Я чувствую в тебе дух воина. Если бы у тебя был дар Силы, ты стал бы прекрасным учеником джедая… Чиррут медленно вздохнул. Это была и высшая похвала, и незаживавшая рана.

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹