Маленький Дракон с пустынной луны

Джеда встретила своего сына жгучим морозным ветром и сухой снежной крупой, что припорашивала серо-жёлтые листья во дворе его родного дома в Надии, смешивалась с пылью знакомых улиц в Нилачале, ложилась причудливым узором белых пятен и волн на барханах пустыни, раскинувшейся за пределами городов. Но теперь, спустя более полутора десятков лет, Джеда была для него уже не бесплодным и нищим захолустным миром, переполненным последователями сомнительных культов и сект и извечными ворами, бандитами, бедняками и попрошайками. Джеда встретила Чиррута, как мать, давшая самые сильные благословения для его судьбы. Она полнилась самыми чистыми, самыми тонкими и самыми благодатными энергиями, которые сейчас входили в его разум, в его сердце, и даже пыль под войлочными сапогами Матукай была благословлена этой высшей алхимией Силы. Чиррут вновь ходил по этим улицам – всё в том же шуме паломников, в звуках песнопений и молитв, ритуальных танцев и боёв, в дурмане благовоний, цветов и жертвенных трав, под заклинания бродячих мистиков и молчаливые медитации аскетов. И все эти люди – каждый, как мог – тоже искали свою Истину, свою гармонию: кто в молитвах и медитациях, кто в ритуальных танцах и боях, кто в жертвоприношениях, кто в наркотическом дурмане – насколько кому хватало благословений судьбы и собственной чистоты. А его Истина нашла Сама, чтобы, выдернув из прежнего мира, изменить всю его жизнь. Точнее – дать ему саму жизнь. И сделала Она это добрыми глазами и терпеливыми руками мастера-джедая с далёкой планеты Корусант. То, что приносило раньше лишь злобу и боль, теперь отзывалось в сердце звоном самых тонких струнок. Живя здесь подростком, Чиррут не чувствовал этих сокровенных настроений чистоты и духа, что витали в самом воздухе Нилачалы – и не только потому, что в те годы его главной заботой на улице было не получить в рёбра посохом или вовсе ножом. И даже не потому, что с тех пор его чувствительность возросла настолько, что старое восприятие было подобно слепоте. А более потому, что каждый смотрит на мир через призму собственного сердца. Затравленный мальчишка, не имевший крова и семьи и вынужденный выживать на жестоких улицах трущоб, не мог видеть мир настолько глубоко и тонко, как монах после пятнадцати лет глубоких практик духа под руководством адептов Светлой Стороны. Зеркало ума было чисто, а пожар каждодневных страданий потушен – и Чиррут видел Нилачалу во всём спектре духовных энергий – такой, какой она была на самом деле. Он ходил от храма к храму, как паломник, и везде, где отзывалось сердце, приносил почтение и поклоны. Его приветствовали, предлагали горячую еду и воду, спрашивали, не нужно ли духовному страннику чего-нибудь ещё. Он тепло благодарил, брал немного и отправлялся дальше. Монахи нескольких храмов и пагод приветствовали его лично – даже спустя столько лет сложно было забыть худого и измождённого подростка со звериным взглядом незрячих глаз, что регулярно приходил слушать храмовые песнопения и молитвы, иногда задерживаясь на ночь, всегда молчал и временами сжимал набитые мозолистые кулаки. Священнослужители с теплотой в сердце отмечали, что его худой и невысокий стан стал куда крепче, поступь – уверенней и мягче, а главное – в опаловых глазах вместо боли и гнева искрилась теперь преданность гармонии Абсолюта. Чиррут не собирался надолго задерживаться в самой Нилачале – на Джеде было кое-что ценнее старых кирпичных стен и пирамидальных крыш монастырей. На пустынной луне – он знал – его всегда были готовы принять люди, давшие ему наставления на духовном пути, поддержку и любовь. Мастера Джинна не было на Джеде – ещё несколько месяцев назад он предупредил ученика, что в ближайшее время будет занят командировками в другие миры. Зато был тот, через кого Чиррут отчётливо слышал голос духовного учителя. Теперь его путь лежал за глиняные стены и каменную вымостку Нилачалы – там, вдали от посторонних глаз, высился у самых скал небольшой храм, давший ему наставника и высшее откровение Силы – то, чему он отдал свою судьбу и свою жизнь. Конечно, духовного учителя не мог заменить никто. Но в ушах Чиррута стояли слова. Я никогда тебя не оставлю. Я ближе к тебе, чем воздух, которым ты дышишь. Каждый раз, когда Чиррут получал наставления, покровительство и любовь, он чувствовал прикосновение воли учителя – через пространство, через время, через других галактов учитель говорил с ним. И сейчас его ждала ещё одна встреча: с тем, кто – сам не вполне это осознавая – дарил ему покровительство и любовь всех джедаев этого мира.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Путь показался втрое длиннее, чем в прежние годы, но Чиррут помнил каждый легкий крен дороги, каждую скалу, выраставшую по бокам от тропы ближе к концу пути, и пусть прошло более пятнадцати лет с тех пор, как он шестнадцатилетним мальчишкой бывал здесь последний раз, дорогу к маленькому храму мастера Чодо Хон-Лона он помнил, будто это было вчера. Долгожданный крюк тропы направо, и вот каменные ступени повели его наверх по склону скалы, через заросли и ухабы. Ветви царапали руки, лицо и норовили порвать одежду, в точности как тогда, когда мастер Джинн впервые привёл его сюда и помогал пробираться сквозь непролазные заросли. Чиррут помнил эту тропу более проторенной, но это сейчас мало заботило его: ведь впереди была встреча с джедаем, воспитывавшим его почти полгода и заменявшим ему – пусть не во всём, но во многом – самого духовного учителя. И вот каменистая тропа осталась позади, и перед Чиррутом раскрылась знакомая до сантиметра небольшая опушка в густом лесу, укрывавшем купол невысокого храма. Ноги в тонких сапогах холодила гладь мраморной вымостки, над головой шумели кроны не облетавших в короткую и мягкую джеддийскую зиму деревьев, слух привычно ласкало нежное журчание воды, тонким ручейком перетекавшей из одного озерца в другое, над головой звонко пели птицы... – Мастер Хон-Лон! – Чиррут быстрым шагом направился в небольшое здание храма: в предвкушении встречи каждое мгновение длилось невыносимо долго. В храме престарелого джедая не оказалось – отклик отозвался в пустых стенах эхом, звонко уходившим под высокий сводчатый купол. Не оказалось его и во дворе, а тропа в сторону небольшого огорода заросла по пояс жёсткой непроходимой травой. «Мастер Хон-Лон?..» Чиррут начинал беспокоиться. Он не сразу заметил, что мраморные плиты двора были густо занесены опавшей листвой – никто не прочищал даже тропки. Он спешно, почти бегом, даже не прощупывая дороги, направился к личным покоям старого джедая. И встал перед ними как вкопанный: даже в торопливых шагах незрячий воин распознал незнакомое эхо – тихий шелест не уходил в пустоту, а обрисовывал какой-то монолит, что-то новое в планировке двора этого храма. Осторожно подойдя, Чиррут прикоснулся ладонью к стене: холодный полированный камень. А у самой двери в уединённую келью старого монаха высилась, наметённая ветром, целая гора сухой листвы. Посох Матукай выпал из вмиг ослабшей руки и с лязгом металла по камню ударил в мраморный пол. Чиррут понял, почему был так неприбран двор и что это было за новое каменное сооружение, не превышавшее в ширину и в глубину размаха его рук. Воин осел на мраморный пол. Сознание ухнуло в ледяное пламя. Он просидел так до самой темноты. Поднялся ветер. Он свистел в кронах, и стройные стволы скрипели в вышине тревожно и протяжно. Он шуршал листьями, размётывая их по полированной глади, швыряя о стены и закручивая вихрями. Он раздувал рябь на поверхности небольших озёр, и водяные брызги, срываемые особенно мощными порывами, крупной моросью летели Чирруту в лицо. Из-за рваных облаков вышла луна и бросила на землю резкие, контрастные тени деревьев, исчертившие всё окружение бродящими полосами. Луна играла в ряби озёр, словно пересчитывая серебряные монетки, она освещала широкое, скуластое лицо молодого воина, казавшееся теперь мертвенно-бледным, она гуляла бликами по потрёпанной робе и сверкала в отделке посоха Матукай каплей диаманта, взятого в серебро. Ещё одна луна широким серебряным блюдом смотрела на него из-под ног, с гладко отполированного пола. В блёклом свете всё казалось неестественным, потусторонним – и Чиррут не видел, но чувствовал это. После захода солнца стремительно похолодало, изо рта и от ладоней поднимался прозрачный пар, спина и ноги быстро охладились от камня, но Чиррут даже не дрожал: тело было словно чужое. Ветер трепал рукава и длинные полы рубашки, ворошил выбившиеся из косы волосы, лунный свет будоражил и так встревоженный ум, но настоящий ветер выл сейчас у него в сердце. Капли воды стекали по щекам – холодные вперемешку с горячими. Чиррут знал, что джедаи не умирают. Чиррут много раз слышал, как мастер Джинн говорил о том, что сила и любовь джедаев прошлого идёт вперёд через поколения учителей и учеников, и, кажется, даже сам начинал чувствовать это. Чиррут знал, что Сила вечна, и что тем, кто посвятил Ей всю жизнь, Она даёт последний приют. Чиррут уже много раз закрывал за собой дверь в прошлую жизнь, оставляя позади всё: места, вещи, мировоззрение, людей… Но примириться в сердце с уходом мастера Хон-Лона он не мог. В мире было не так много людей, которые любили его по-настоящему. В мире было лишь несколько людей, которые дали ему столько, сколько старый джедай-иторианец Чодо Хон-Лон. В голове было одновременно беспокойно и пусто. Образы прошлого, мечты о будущем, воспоминания и планы, наставления и любовь, свет сердца престарелого служителя Силы и бесконечное раскаяние в том, что не успел. Не успел застать его, чтобы хотя бы в последний раз поклониться ему в стопы. Чиррут сидел на полу – неподвижно, прислонившись затылком к стене и подняв лицо к небу. Губы сушило, сердце холодно ухало где-то в животе, коса лежала на полированном камне безвольной верёвкой. Ветер стих, на иссиня-чёрном небе меж застывших ветвей деревьев стали проблёскивать алмазные искры звёзд. Но и они скоро начали гаснуть: к Нилачале подступал рассвет. В едва-едва рассеивавшейся тьме первые птицы начали несмело выводить предрассветные трели, но Чиррут словно не замечал их. Время для него остановилось. И лишь только когда первый розовый луч, проскользнув меж стройных стволов, лёг на его плечи обогрел их, воин смог наконец вынырнуть на поверхность забытья. Чиррут тяжело поднялся на ноги – за ночь всё тело затекло и задеревенело от холода, но боли он словно не ощущал. Несколько шагов по полированному мрамору вымостки – под тонкими сапогами хрустели опавшие листья. Каждый шаг, каждый сантиметр этого двора он знал, как своё собственное тело, но теперь здесь было заброшенно и пусто, словно душа ушла из этого места. Вчера он пришёл в пустой храм. Пустой, как тело, оставленное сознанием и жизненной силой. Мастера не было здесь – и не будет уже никогда. Но всегда есть возможность сделать последнее служение. Дорога до Нилачалы тоже прошла как в забытьи. Чиррут шёл, даже не следя за тропой – тело само несло его знакомой дорогой. Он всё вспоминал скрипучий голос мастера и лёгкие тычки тонкой тростью, когда тот подправлял неточности статичных форм и ката, вспоминал его рассказы об Ордене Джедаев, вспоминал ободряющие похлопывания по спине – такие необходимые в минуты неудач, отчаяния и тоски… Вспоминал, как после особо напряжённых тренировок мастер Хон-Лон клал ему в ладонь каменное яблоко и непременно угощал травяным чаем, который собирал и заваривал сам – по старинным рецептам целителей своего народа. Чай был горьковат и терпок, а каменное яблоко скорее напоминало твёрдый недозрелый крыжовник: на этих землях, даже в благодатном саду возле храма, фруктовые деревья плодоносили тяжело. Но в этом горьком напитке и дубово-кислом вкусе было столько заботы и любви старого джедая, что с тех пор Чиррут думал о них перед сном и непременно улыбался… Рыночная площадь была как обычно шумной и суетной. Чирруту пришлось наконец включить восприятие на полную, когда тяжело гружёный эопи чуть не толкнул его грудью – осмотрительное животное лишь задело его по шее своим длинным мягким хоботком и приветственно фыркнуло. Он отшатнулся и выставил все чувства наружу, внимательно ощупывая дорогу шестом. И, как в старые годы, лавировал между людьми, велосипедами, гравициклами, телегами, канавами, кучами мусора, бродячими и рабочими животными, редкими дроидами… После двух лет отшельничества провинциальная Нилачала казалось как никогда шумной и суетной, и сейчас это мешало ему куда сильнее обычного. Фруктовые ряды стояли там же, где и пятнадцать с лишним лет назад, и Чиррут, обогнув груду разломанных ящиков и гравифуру, тихо пыхтящую неисправным двигателем, подошёл к прилавку и протянул продавщице горсть монет – последние деньги, оставшиеся у него после всех странствий. – Лучших фруктов. На все. – Эй, парень! – окликнул его голос из соседнего лотка. – Неужели это ты? Сколько лет прошло! Я уж думала… Да иди же скорей сюда! Чиррут узнал этот голос: когда он много лет назад работал в кантине и каждый день приходил на рынок за овощами фруктами, эта торговка была особенно добра к нему: всегда радовалась его приходу, всегда давала лучших фруктов – и больше, чем то, за сколько Чиррут платил – чтобы взыскательный хозяин не придирался лишний раз к своему работнику и чтобы Чиррут в перерыве между работой и тренировками и сам мог перекусить – а за этим она и вовсе следила отдельно, не отпуская его до тех пор, пока он не съедал спелый лунь-ян или соусап на её глазах. Она и сейчас радостно всплеснула руками, мигом выхватила из-под прилавка огромную корзину и принялась складывать туда фрукты всех сортов, что только были у неё в продаже – самых спелых, самых лучших. Нагрузила корзину с горкой и сунула недоумевавшему Чирруту в руки, выхватив у него кредиты и засунув их ему за пазуху: – Ты что, какие деньги! Ты как сам вообще? – Она чуть напряглась: – Неужто опять к этому… – Нет, – ответил Чиррут отстранённо. Сейчас ему было не до радости приятных встреч. – Это... для одного хорошего человека. Чуть помедлив, он ухватил корзину, развернулся и неспешно зашагал назад, простукивая дорогу шестом. Торговка незаметно смахнула слезу и прижала руки к груди: «Чиррут…» И смотрела ему вслед с теплотой и любовью. На все неожиданно оставшиеся деньги Чиррут купил цветов и, придерживая корзину у левого бока, отправился обратно к храму мастера Хон-Лона. Чиррут не знал, что именно он должен был сделать для старого наставника – но что-то должен был сделать непременно. Ушедшим в Силу нет заботы до бренного и земного, но зачем тогда в храмах подносят цветы, благовония и другие дары – подносят Абсолюту, а значит – Силе и всем, кого Она забрала под Своё крыло, растворив в Своём совершенстве?.. Чиррут аккуратно сложил фрукты у фасадной стены усыпальницы, разложил вокруг цветы и сел рядом, скрестив ноги под собой. Я не знаю, где вы сейчас, мастер Хон-Лон. Но я преклоняюсь перед вами, перед всеми джедаями, перед Светлой Стороной Силы. Вы столькому обучили меня, столько света вложили в моё сердце… Чем я могу ответить вам? Как?.. Я могу лишь смиренно склоняться перед вами, моля Силу о том, чтобы миссия ваша жила… Лёгкий порыв ветра дохнул ему в лицо и колыхнул кроны деревьев наверху, через миг осыпав всё цветами: крышу усыпальницы, каменный пол, сидевшего в медитации Чиррута… Достаточно крупные – с палец – ярко-оранжевые цветы причудливой формы сыпались ему на колени, на плечи, в ладони, на голову, несколько задело мягкими ароматными лепестками по лицу… На тёмно-серой рубашке, доходившей до колен, они смотрелись трепещущими огоньками – то ли огнями ночных деревень, дающими надежду путнику, то ли сердцами джедаев, полыхающими огнём любви и преданности Силе на фоне пустоты и невежества остального мира. И вместе с порывом ветра в окружающем пространстве полыхнула Сила: сначала короткой вспышкой, как слабый удар тока, а затем ударив, словно волной, и полностью захватив сознание. Чувства дезориентировали и не поддавались контролю, и сознание Чиррута несла куда-то неведомая сила, завораживая и пленяя. Свежий ветер дул сквозь него, обдавая изнутри теплом и покоем и унося все печали и тревоги – словно объятия матери. В сознании становилось чисто и легко, и Чиррут встрепенулся, не силах понять происходящее. И как никогда явно в пространстве чувствовалось присутствие мастера Хон-Лона. Чиррут вскочил на ноги, и голова пошла кругом. Мир вокруг рассыпался цветами и водяными брызгами, ветром и ароматом хвои, огнями священных костров и струйками дыма благовоний, хлопаньем крыльев перелётных птиц и электрическими импульсами зарождавшейся боевой импровизации, шёлком по коже и мягкой травой под ногами, колыбельной матери и ободряющими похлопываниями учителя… Пространство звенело Силой, и Чиррут не понимал – как – но чувствовал это. Мастер Хон-Лон был нигде и везде одновременно. Чиррут кожей чувствовал его любящий взгляд, полный тепла и веры, но чувствовал его отовсюду сразу. Воин упал на колени и сложил руки в молитвенном жесте на груди. Сознание так и рисовало образ мастера, стоявшего пред ним с рукой, поднятой в жесте благословения; Чиррут склонил голову и через мгновение буквально физически почувствовал прикосновение вытянутой ладони с присосчатыми пальцами к своей макушке. Мастер Хон-Лон был здесь. Джедаи не умирают. Они уходят в Силу, чтобы, напитавшись Ею сверх возможных и невозможных пределов, одарять всех Её энергией и любовью напрямую, минуя все материальные концепции и ограничения.

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹