Глава 44
19 августа 2018 г., 19:00
Сила течёт во мне и я един с Силой.
Сила течёт во мне и я един с Силой.
Откровения Абсолюта раскрывали перед Чиррутом всё новые и новые горизонты, и он часы напролёт проводил в медитации, позабыв о еде и сне и отвлекаясь только тогда, когда после захода солнца от стремительно остывавшего песка и камня начинало ощутимо тянуть прохладой.
Засушливой джеддийской зимой большинство деревьев стояли голыми, и гигантские кадамбы, высаженные по периметру внутреннего двора Храма Кайбера, бросали узорчатую сеть теней на стоптанную глину, на гладкие каменные ступени, на лицо и одежду Чиррута. Солнечные блики золотили высокие скулы и играли ауродиумом в волосах, ветер легко колыхал выбившиеся пряди и конец косы, лежавшей на песке у его колен, а в складки рубашки и портов намело немного священной джеддийской пыли.
Благодаря выдающимся учителям и более чем серьёзной многолетней практике, Чиррут освоил науку медитации до глубин и мог преклоняться перед Абсолютной Истиной, полностью погружаясь в духовную реальность, однако природа воина не изменяла ему никогда, и звериное чутьё всегда было настороже, рисуя перед мысленным восприятием весь окружавший его мир. Чиррут давно привык к этому, сознание работало словно в двух режимах одновременно, и, несмотря на то что восприятие ловило каждый шорох и дуновение ветерка, каждый шаг прохожих и прихожан и каждый взгляд, направленный на него, внешний мир не мог помешать ему погружаться в мир внутренний. Поэтому очередная проповедь, доносившаяся до Чиррута с шумной площади, так и осталась бы на периферии сознания, если бы говоривший в какой-то момент не стал, приближаясь, обращаться лично к нему.
– О, да это ты, брат! Да пребудет с тобой сила других! Я смотрю, ты нашёл, что искал! Свет Истины привлекает всех, брат. Этот Храм – высшее место, где можно обрести прибежище...
Проповедника Священного Слова Кайбера, с которым разговаривал, когда только прибыл в Священный Город пару недель назад, Чиррут, конечно, узнал буквально со второго слова. Проповедник-гран в просторной белой робе, перекинутой через плечо и причудливо задрапированной вокруг бёдер, заговорил с Чиррутом, будто со старым другом. Подойдя ближе, он зажал под мышкой стопку брошюр и присел рядом на корточки, осторожно касаясь его рукава для приветствия. Чиррут вынырнул из медитации и, подняв на грана незрячий взгляд, провёл ладонью по его плечу.
– Да пребудет с тобой сила других... – с оттенком отрешённости в голосе отозвался он. Отвлекаться от тренировки или медитации всегда было не слишком приятно, но сейчас он не чувствовал ни досады, ни чего-то, хоть отдалённо похожего. Этот проповедник так лучился добротой, любовью, преданностью Кайберу и верой в Абсолютную Истину, что Чиррут даже поймал себя на лёгком удовольствии от того, что они снова встретились.
– Всё, что нужно, нашёл? Помочь тебе чем, подсказать – где ещё какие храмы, где поесть и отдохнуть, какой транспорт?.. Скажи, как ты устроился? – спросил гран, подбирая длинные полы робы и садясь рядом с Чиррутом поудобнее. – В гостевом доме или снимаешь жильё с группой паломников? Тебе есть, что есть и где жить?
Чиррут опустил лицо, не зная, что ответить – сложно было подобрать слова для всего, что случилось, да и стоило ли? Тем более, он и сам о своих дальнейших планах ничего конкретного сказать не мог. Желания сердца были слишком сокровенны, а воля Силы могла развернуть его куда угодно, как разворачивала уже не раз. Но гран, быстро скользнув взглядом по всем нехитрым пожиткам Чиррута, ответ на свой вопрос понял сам.
– Э, брат, да ты живёшь на улице! Прости, не знал, что тебе приходится так туго. Пошли ко мне! Поживёшь, пока тут в паломничестве – а хочешь – и дольше! Моя семья, как и я... мы не можем служить в Храме. Но мы служим тем, кто служит Храму. Чьё сердце горит преданностью Кайберу. Мы принимаем паломников каждый сезон: даём кров и кормим всех желающих из тех, кто пришёл поклониться Кайберу. Что может быть выше, чем служить тем, кто служит Абсолютной Истине? Прошу, окажи нам честь, поживи у нас, пока ты в Священном городе!
– Благодарю, но не стоит, – ответил Чиррут с лёгким поклоном. – Кайбер даёт всё, что нужно для жизни.
Чиррут был смущён: он был здесь не за тем, чтобы пользоваться чужой добротой, не имея возможности даже толком отблагодарить – не то что отплатить. К тому же, заставить его покинуть прибежище этих священных ступеней, оплот надежды и веры, не было под силу ни собачьему вою с предутренними морозами, ни вполне вероятной возможности рано или поздно заполучить ощутимые неприятности с городской стражей или Хранителями Кайбера.
– Что ж, – опечалился гран, – вижу, что твоё сердце воистину здесь. Ты не уйдёшь отсюда. Позволь – я хоть угощу тебя. Наш район совсем неподалёку, это не займёт много времени. И всегда – когда будет трудно или просто захочешь – приходи. Мы всегда рады тем, кто приходит поклониться Кайберу.
В голосе грана было столько доброты, столько искренней грусти и сопереживания, что Чиррут в конце концов уступил и ответил: – Хорошо. Но только если вы тоже примете мою помощь. Для меня тоже честь сделать что-то для поклоняющихся великому Кайберу.
Гран лишь улыбнулся и взял Чиррута под руку: – Пойдём.
– Наша семья держит гаур-яков, и из их молока моя бабушка делает лучшую простоквашу в городе – вот увидишь! – с воодушевлённой улыбкой рассказывал гран, пока они углублялись с центральных улиц во дворы. Лучшую простоквашу на Джеде – думал Чиррут – конечно же, делала мама. В каждый кусок хлеба и каждую чашку молока она вкладывала столько любви, что все семеро детей в бедной семье не чувствовали себя обделёнными. Но здесь, в Священном городе... Вполне могло статься, что его новый знакомый был прав.
От непринуждённой беседы внимание Чиррута отвлекло напряжение, висевшее в воздухе, подобно сюрикенам, замершим в миге от цели. Через несколько шагов в подтверждение его чувств гран нервно потянул его за рукав и сдавленным голосом прошептал на ухо: "Переходим на другую улицу и быстро!" Чиррут нерешительно повиновался движению грана, когда до них донеслись сдавленный стон и рычание, принадлежавшее другому человеку – или не-человеку?
– Марвáри, – тихо процедил гран. – Опять у них какие-то неприятности.
– Кто?.. – переспросил Чиррут.
– Марвари. Один из воинственных культов Джеды, поклоняющийся Силе. Состоит из неодарённых вроде нас и... из одних только женщин.
Чиррут прежде слышал о Марвари – правда – не слишком подробно, уж очень этот культ был закрытым и экзотичным. Сопоставив сбивчивый и беглый рассказ грана и то, что он сам помнил из обучения в Культе Силы, Чиррут восстановил представление о тех, кто напугал и встревожил грана.
Течение Марвари родилось в горном племени мáрвов, населявших закрытые от посторонних глаз юго-восточные территории Джеды. Их общество славилось довольно отсталыми и деспотичными нравами, и люди чтили в основном только физическое превосходство и власть, частенько применяя силу против тех, кто ею не обладал, и считали именно это мерой всех вещей. Но женщины-марви научились защищать себя – и от врагов, и от подчас варварского отношения своих. Несколько веков назад монах-странник, путешествовавший в тех краях, обучил нескольких женщин самозащите без оружия, чтобы они могли давать отпор тем, от кого раньше приходилось терпеть побои и унижения. Марви ушли из семей и поселились в заброшенном горном монастыре, где стали оттачивать мастерство боя как в рукопашную, так и с оружием, и поклоняться Силе, давшей им в лице монаха-благодетеля защиту и духовное прибежище. А также сами стали давать прибежище другим – они принимали у себя девочек и женщин из самых деградированных семей и учили их защищать себя – а также закалять характер, быть самодостаточными, решительными, сильными и смелыми.
Через год Марвари – «свободных марви» – было уже десять, а ещё через год – под сотню. Не все семьи были столь неблагополучны, что девочкам и девушкам требовалась сторонняя защита, но всё больше молодых марви уходили в горный монастырь, чтобы в уединении скал жить в женской общине и при помощи кулака и меча поклоняться Силе. С тех пор как к Марвари стали примыкать девушки других народов и даже рас, никто уже не решался судить об их числе. Они стали живой легендой своего народа, навевая девушкам мечты о романтическом и возвышенном пути свободы и силы, независимости от чужой воли, свободы от бесправия и страха, мечты о собственном пути и об откровениях Абсолюта, творящих совершенно иную реальность. А матерям, отцам и в особенности чересчур авторитарным мужьям – страх потери контроля и куда более реальный страх набегов Марвари на свои же деревни с целью «спасения сестёр». Что повлекло за собой изменения в нравах общества – куда быстрее, чем через экономику или миссионерство.
О Марвари ходила противоречивая слава: кто-то восхищался их смелым, гордым и волевым нравом, пошатнувшим тысячелетние дикарские устои, кто-то считал радикальной группировкой, сектантской внутри и крайне агрессивной снаружи. Они были подобны горам, породившим их: прекрасные, гордые, недосягаемые, великолепные – если смотреть на них издалека, но суровые, резкие, опасные и не прощающие ни единого проступка. При близком знакомстве грозящие смертью. Чиррут о них собственного мнения не имел, поскольку сейчас сталкивался с Марвари впервые. И обстоятельства этой встречи, равно как и слова грана о них, ему не нравились.
Все эти мысли пронеслись в его голове буквально за считанные мгновения, и уже через несколько секунд до них донеслось:
– От Джатаки хатта и меня, Гандаджи Старшего, ещё никто не убегал! Бросьте оружие и проваливайте ко всем чертям, а девчонка отправится к хозяину. Иначе – клянусь своим бластером – лежать вам по канавам и кормить вопма-крыс!
Слова явно предназначались не им, но гран замер. Увидев вопросительно-напряжённое лицо Чиррута, он тихо пояснил:
– Марвари красивы. По крайней мере, так говорят, ведь они прячут лица. Неудивительно, что хатт снарядил за одной целый отряд наёмников. И... нам лучше убраться отсюда как можно скорее.
Пленница хаттов. Если кому-то удалось не просто убить марвари, а захватить в плен, значит, дело действительно было плохо. Одна воительница могла положить элитный и хорошо вооружённый взвод солдат. Никто в здравом уме не приближался к марвари на расстояние взгляда, а сами они – даже славясь крайне воинственным нравом – чтили свои благородные устои и сами без причины драк и разбоев не затевали. Кем надо быть, чтобы справиться хоть с одной из них?..
Пленница хаттов. Чиррут сильнее сжал посох. Ни один в мире человек или хоть полуразумный галакт не заслуживает быть рабом вообще – а уж рабом хаттов – тем более. А женщина... Чиррут всю жизнь прожил монахом, и слабость к женщинам была ему неведома, но... Он помнил руки матери, терпеливо и любовно взрастившие его и давшие ему боевые искусства – то есть весь его мир. Он помнил руки сестёр, дававшие любовь и ласку. Он помнил руки тётушки Бао, дававшие ему защиту от холодов, голода и побоев господина Ли. Он помнил руки мастера-джедая Джанави Йео, дававшие надежду тогда, когда он был совсем потерян.
Он помнил маленькую девочку, которую защитил однажды на улице Нилачалы. Помнил всю бурю эмоций, накрывшую его тогда – его, самого терпевшего унижения и побои едва ли не каждый день. Что нет защиты от агрессии тех, кто считает, что имеет право на насилие, что сколько ни тренируйся, всегда найдётся тот, кто сильнее, или тот, в чьих руках бластер, что чем ниже сознание, тем большую роль играет физическое превосходство и возможность воспользоваться им. Чиррут смог чему-то научиться, а его маленькая соседка по кварталу? А кто поручится, что не её сейчас пытались захватить эти хантеры?.. И если не её – то какая разница? Руки наливались жаром, а на губах появлялась нехорошая ухмылка. Тем, кто пользуется своей силой во имя насилия и зла, нет и быть не может ни оправдания, ни прощения. Особенно если речь о молодой девушке. Ни один хоть сколько-нибудь порядочный человек не будет на такое способен.
Но было обстоятельство ещё сильнее. То, чему учился Чиррут, подразумевало отрешённость, самоконтроль и чистый рассудок, но сейчас они совершенно не спорили с той страстью гнева, что рождалась в сердце. Святая земля Джеда-сити была вся пронизана медитациями, молитвами, практиками, нематериальной чистотой и духовностью. Как в храм не заходят в грязных сапогах, так и на святую землю благоразумные люди не приходят с грязными помыслами. То, что происходило сейчас в переулке, попирало все основы благочестия. Святая земля принимает всех своих сыновей, даже самых непутёвых, но такое отвратительное злодеяние никогда не остаётся безнаказанным. Не должно.
Гран тянул Чиррута за рукав прочь от разборок, но у улицы не было поворотов. К счастью – думал Чиррут, потому что в груди уже вовсю разгоралось подзабытое, но не покидавшее его ни на миг чувство гнева за попранную справедливость и чистоту. Красота не будет товаром и трофеем, слабость не будет оправданием насилия, а святая земля не осквернится бесчестием. По крайней мере, не сейчас.
Сила течёт во мне и я един с Силой.
Трое слева, трое справа, двое посередине – в такие моменты Чиррут соображал очень быстро, а чувства, словно сканеры, считывали всё пространство вплоть до последних мелочей. Кто из них кто, понять оказалось сложнее, но тчи во всех красках вырисовала перед ним весь диапазон гнева: алчности и тьмы – и ярости и света. Три марвари: одна стоит, одна лежит, одна на прицеле. Пятеро бандитов – хаттских наёмников: трое вооружены, двое без сознания. Тчи давала понять, что хантеры уже дорого заплатили за свою пока не состоявшуюся добычу и готовы были идти до конца. Дело и правда было плохо. Чиррут перехватил посох в боевое положение.
Обнаружив себя в тупике, гран в ужасе прижался к стене и буквально распластался по старинной каменной кладке. То, что другие народы считали трусостью, для гранов с их происхождением от кинйенийских травоядных и с традиционной миролюбивостью и полной неприспособленностью к вражде было абсолютной нормой. Как и все граны, довольно близорукий, он только сейчас понял, что стоило не просто перейти на другую сторону улицы, стоило ещё пятьдесят, сто, двести шагов назад бежать отсюда что есть мочи. Впереди была настоящая криминальная стычка.
Обороняя лежавшую у неё за спиной без движений единоверицу, одна марвари держала длинный посох остриём у горла родианского разбойника. Дурос и викуэй лежали за его спиной без сознания, очевидно, уже проверив её диковинное оружие и немыслимую технику на себе. А посередине стояла на коленях девушка-марвари, судя по пропорциям, совсем молоденькая, и ещё двое – ни́кто и трандошанин – держали её на прицеле. Бластер ни́кто был неисправен – разбирайся гран в оружии, он бы понял, что после удара энергетического посоха марвари закороченный бластер стал не более чем холодным оружием. Но трандошанин, казалось, в одиночку держал всю ситуацию под контролем. Крупный, матёрый, покрытый шрамами, с отвратительно торчащими чешуями и зубами, в грубо пошитой и видавшей многие перестрелки броне, увешанный охотничьими трофеями, он явно был главарём и, насколько можно было судить, в своих прихвостнях нуждался более для вида.
Трандошанина, казалось, ни воинственная внешность сектанток, ни короткая ожесточённая схватка не впечатлила абсолютно. Несмотря на жертвы со стороны банды, марвари были практически побеждены. Впрочем, одна из них ещё держалась на ногах и держала оружие, и это могло наделать проблем: даже раненые, марвари были крайне опасными противниками и – что хуже – абсолютно непредсказуемыми – как дикий зверь или звонкий меч в руках воина с совершенно незнакомым стилем. Вторая, молодая пленница, выглядела невредимой, но словно держалась на грани сознания. На плече длинной запылившейся и кое-где рваной рубашки растекалось небольшое пятно крови от потерявшегося в пылу схватки дротика с охотничьей дозой седатива. Но её тоже нельзя было списывать со счетов: марвари были безопасны только мёртвыми. Трандошанин знал: спусти он пленницу с прицела хоть на мгновение, произойти могло абсолютно всё что угодно. Будь молодая девушка у его ног цела и здорова, он уже лежал бы на земле со свёрнутой шеей, а насколько подействовал седатив и сколько ярости и сил пробудит в ней вдруг открывшаяся возможность спасения – предугадать было невозможно. Даже третья – пока жива и ещё на грани восприятия реальности – была потенциально опасна.
Трандошанин ждал, поглядывая то на свою почти-добычу, то на ту марвари, что ещё стояла на ногах с шестом у горла родианца. В длинной – почти до земли – и полностью закрытой рубашке с разрезами по бокам и в широких портах, заправленных в сапоги, с головой и лицом, полностью покрытыми цветистой тканью платка, она была похожа на легендарных асассинов с древних гравюр народов юго-востока. Одни только глаза сверкали из узкой прорези ткани – крупные, раскосые, тёмные – но сверкали так, что сердца иных врагов замирали от страха что под простой рубахой, что под кованым доспехом. «Бросай оружие, или я прикончу вас всех», – чуть тряхнув бластером, прошипел трандошанин.
Все три глаза грана дрожали на своих стебельках, а язык присох к нёбу. А в следующий миг его несчастное сердце, и так выпрыгивавшее из груди, и вовсе, казалось, взорвалось у самого горла. Потому что его недавний знакомец, этот худосочный слепой паломник, направился прямо к ним.
Походка его вдруг стала неловкой, а посох беспорядочно шерудил по земле перед его ногами – наблюдательный гран отметил, что, пока они шли, передвигался слепой значительно более уверенно и легко. Как отметил и то, как проступили жилы на его руках, будто в любой момент готовых к удару. Той частью ума, которую ещё не полностью поглотил страх, гран смутно понимал – хоть и абсолютно не хотел верить – что задумал Чиррут. Но как? Зачем? Что может слепой противопоставить банде вооружённых отморозков? И не нападут ли на него сами марвари? Не будь гран граном, он бы непременно схватил Чиррута за шиворот и уволок бы оттуда поскорее – подальше от самоубийственных глупостей. Но он, собравшись с духом, смог лишь шепнуть ему в спину: "Осторожней! Их пятеро. У них оружие. Два бластера и ещё два на земле". "Знаю", – не ответил вслух Чиррут.
Шаг, другой, третий... Тчи шла спектрами их эмоций и намерений, вырисовывая весь диапазон: от тупых разворотов полуживотного разума трандошанина до сложнейшей витиеватой филиграни энергетического спектра старшей монахини, единственной из марвари, находившейся в полном сознании.
Сила течёт во мне и я един с Силой.
– Эй, ты что здесь делаешь? – прорычал ни́кто с изрядной долей агрессии. – А ну вали отсюда, пока цел! Или... – покосился он на главаря.
– Я просто слепой, – медленно ответил Чиррут голосом не то блаженного, не то слабоумного. И в который раз возблагодарил Силу за невыразительную мимику, мало выдававшую то, что творилось внутри. – Я потерялся, – добавил он как ни в чём не бывало. – Помогите мне найти дорогу.
Седьмой, восьмой, девятый... Тчи пульсировала всё ярче, всё чётче проясняя картину происходящего. Неловкие шаги нарочито медленно отбивали удары сердца.
Головорезы в нерешительности переглянулись – этот увечный и правда был инвалидом не только на глаза, но и на голову? Даже у самых сумасбродных глупцов хватило бы ума обойти вооружённую разборку стороной. И никто не останавливал слепого, а расстояние между ним и бандой всё сокращалось.
Шаг. Удар сердца. Шаг. Удар сердца. Шипящее дыхание рептилоида. Вожак. Агрессивен, силён, вооружён. Стон девочки – под его прицелом? ранена? оглушена?.. Ещё двое – старшая марвари и наёмник – внимания на нём не фокусируют, замерли в напряжённом поединке. Ещё два наёмника медленно перекатываются по песку, не то пытаясь встать, не то прикидывая, стоит ли. Шаг. Удар сердца. Шаг. Удар сердца. За рептилоидом ещё один, и одна марвари за спиной сестры... определённо ранена. А вот бандит цел. Тчи подсвечивала уже не только расположение галактов, но и с голографической точностью прорисовывала перед внутренним восприятием всех их до единого во всех принципиально значимых подробностях. Обострившееся до невероятного сознание выходило на пределы мощности, чтобы дать увечному телу минимум ещё одно чувство, не знакомое пяти зрячим и вооружёнными врагами.
Сила течёт во мне и я един с Силой.
– Так, я предупреждал! – рявкнул ни́кто. До них оставалось ещё несколько шагов. Только бы подойти ближе... Уже почти… Ещё шаг и полшага…
Что случилось дальше, понял только сам Чиррут – многомерное чутьё дало ему картинку намного более подробную, чем слабое зрение грана, меньше всего понимавшего в драках и боях. Конечно, ни́кто не мог предположить, что убогий блажной владеет боевыми и энергетическими практиками хорошо если не на уровне магии. Он только замахнулся на слепого, как что-то толкнуло его снизу под плечо, земля и небо поменялись местами, а в спину шоком ударила пыльная твердь. Бросок через плечо требовал не силы, а лишь сноровки, и с хорошего удара заставил ни́кто лишиться дыхания. Гран увидел только, как тот сделал несколько шагов навстречу слепому и грубо толкнул его с дороги... так, что сам, будто бы споткнувшись всем телом сразу, оказался под стеной.
Марвари, несмотря на вымотавшую усталость, среагировали мгновенно. Мига заминки хватило, чтобы девушка, едва стоявшая на коленях, взвилась раненым оцелотом и из последних сил и остатков координации ударом сапога выбила бластер из рук трандошанина. Когда его внимание рассеялось сразу на ни́кто и собственный бластер, улетевший в неизвестном направлении, круговая подсечка сбила его с ног, а град молниеносных ударов заставил уйти в защиту, закрывая голову руками, и медленно откатываться в сторону. Лежачих Чиррут не бил – только когда они были врагами.
Одновременно с этим старшая марвари, державшая энергетический шест остриём у шеи родианца, собрала всю оставшуюся у неё силу – несколько мощнейших взмахов шеста уложились в промежуток между ударами сердца – и наёмник, уклонившись лишь от первых двух, упал без сознания с десятком сломанных рёбер, если не проломленной головой.
Раненая марвари, неподвижно лежавшая позади всех, с непонятно откуда взявшимися вдруг силами бросилась к девочке и одним мощным рывком оттащила её к дальней стене, чтобы вместе с ней укрыться за какими-то коробками, как за баррикадой: в их положении лучшим вкладом в битву было не подставляться под огонь. Трандошанин, грязно ругаясь и тряся головой, стал подниматься на ноги: лёгкая броня и толстая шкура защитили его от травм, для представителя другой расы ставших бы смертельными.
Дурос и викуэй, до этого невнятно перекатывавшиеся по земле за спиной других хантеров, оценили обстановку быстро. Сняв с поясов пневмокапсулы, они почти зеркальными движениями вскрыли их и, особо не целясь, вкололи боевой стимулятор в мышцу на бедре – прямо через одежду – и почти сразу довольно резво поднялись на ноги. То, что эта химическая смесь была в одном ряду опасности с самыми тяжёлыми наркотиками и, естественно, была запрещена во всех цивилизованных мирах, их волновало в последнюю очередь; главное – бандиты снова могли драться. Оценив, что их бластеры также вышли из строя после встречи с энергетическим посохом марвари, они отбросили их и достали из-за спины оружие ближнего боя: метровый тесак и риик, традиционный клинок вуки. Ни́кто тоже дёрнулся встать, но шок со всей силы ударил его в грудь, опрокинув обратно. Тогда, оскалившись и привстав на одном локте, он попытался выстрелить, но повреждённый бластер закоротило так, что никто едва успел отбросить его в сторону, чтобы уберечь пальцы от последовавшего небольшого взрыва.
То, что трандошанин был самым опасным противником, Чиррут понял сразу. Агрессивные сполохи тчи выдавали его с головой, но также разум ранкора – тупой, но эффективный для убийства, звериное же чутьё, сила, выдержка и уверенность – пришедшая результатом не самомнения, но опыта многочисленных вооружённых стычек, из которых не всегда выходили живыми даже самые умелые вояки. Чтобы почувствовать и понять характер матёрого наёмника, Чирруту не нужно было видеть застарелые и совсем новые шрамы на его шкуре и многочисленные повреждения на лёгкой кожаной броне – какие залатанные, какие – оставленные на страх будущим врагам и почтение «коллегам» по оружию и заказам. Впрочем, нынешние «коллеги», опытные мародёры и убийцы, тоже были более чем опасны, такой вожак себе в команду слабаков не выберет. Да и практически одолеть марвари… Словно в подтверждение этой оценки, ни́кто, кривясь, ругаясь и держась за грудь, всё же поднялся на ноги и подобрал с земли довольно длинный – в его рост – кусок металлической арматуры. Примерил его в руке и переглянулся с главарём: я готов.
Эффект внезапности прошёл, наступало время битвы. Наёмников оставалось четверо.
Чиррут предвидел тяжёлый бой, но сомнений и страхов не было: служением Силе была не только смиренная молитва, но и защита Её детей, в особенности тех, кто избрал Её высшей целью жизни. Бандитам всё ещё была нужна их несостоявшаяся пленница, а Чиррут со старшей монахиней марвари стояли как раз между бандой хантеров и защищавших девушку баррикад. И хантеры двинулись вперёд.
Сила течёт во мне и я един с Силой.
* * *
