Маленький Дракон с пустынной луны

Позднезимнее джеддийское солнце пригревало так, будто уже уверенно наступала весна, и Чиррут наслаждался первыми тёплыми лучами, пришедшимися не по сезону, но такими ласковыми и приветливыми. Он завершал тренировку довольно уверенным и размашистым ката, с удовольствием отмечая, что боли от ушибов и затянувшихся порезов уже практически не было, несмотря на то что уже несколько дней тренировки проходили в обычном режиме – только тянуло немного у правого плеча, но и это с каждым разом беспокоило его всё меньше. Неведомое лекарство марвари действовало превосходно, сократив период восстановления вдвое – да хранит Сила их и их веру. Верный уон-шен выписал умопомрачительный вензель и покорно лёг на нагретую пыль у его колен. Со дня последнего использования в бою Чиррут не мог воспринимать свой боевой посох, как прежде. Священный посох Матукай не был простым оружием – даже ученический, неполный. Закалённый молитвами годаварских монахов, он служил им – обладавшим минимальным, зачаточным даром Силы – точкой концентрации Силы за пределами тела. Уон-шен был для Матукай мощнейшим артефактом, служившим монахам-воинам такой же боевой, нравственной и духовной опорой, как джедаям – световой меч. А в каком-то смысле даже большей – поскольку в бою уон-шен давал Матукай качественно новый уровень восприятия и использования Силы – даже в тех следовых количествах, что была им открыта. Чиррут прекрасно понимал, что для него, неодарённого, это навсегда останется недоступным. Его уон-шен был величайшей честью, оказанной ему строгим закрытым мистическим культом – но не магическим инструментом, что позволил бы овладеть техниками Силы, подобно послушникам Матукай. Строго говоря, Чиррут не имел даже приблизительного понятия о том, что же такое на самом деле Сила. Точно так же, как и о том, что такое свет. Но о солнечном свете он мог отдалённо судить по переменчивому теплу на коже, а о Силе – что неодарённый мог знать и домысливать о Силе?.. Но тонкая энергетическая чувствительность, развитая годами усерднейших практик, пусть и отражала куда более грубые и приземлённые процессы, была его второй тенью. В том бою уон-шен в его ладонях чувствовался по-другому. Едва заметно, и, будь он чуть менее внимателен к ощущениям – возможно, и не заметил бы, но… Чиррут знал до миллиметра и своё тело, и своё оружие, и то, как оружие работает продолжением тела. …В том бою посох Матукай не просто чувствовался священным артефактом и верным оружием. Он звенел. Звенел в тонких потоках тчи. Звенел тихонечко, еле уловимо, но Чиррут мог поклясться, что ему не показалось и что он ничего не перепутал. Звенел – подобно тому как тончайшей хрустальной песнью звенит изысканная транспаристиловая чаша на алтаре в одном нилачальском храме, когда монах выводит стройным и сильным голосом небесную трель, и звук обретает форму, словно наполняя пространство новым объёмом, объёмом нового измерения. И этот звон Чиррут ощущал ладонями, руками, ощущал всем телом, одновременно еле заметный и наполнявший всё его существо… Мистическая легенда Матукай обретала плоть в его собственных ладонях. Священный посох лежал у его ног, такой знакомый и одновременно хранящий такую силу, о которой Чирруту только предстояло начать догадываться… Из этих возвышенных размышлений его вывел нараставший гул толпы, подошедшей практически вплотную. Несколько раз его толкнули – не слишком сильно, и Чиррут отпрянул, но чья-то рука ухватила его за плечо и утянула за собой. «Ты чего отстаёшь? Не время сидеть!» Не чувствуя опасности и не вполне отойдя от медитативного транса, Чиррут сам не вполне ожидаемо для себя повиновался. И толпа – не слишком плотная, но достаточная, чтобы не выпасть из неё – повлекла его дальше. «Эй, – окликнул его голос того же, кому принадлежала и рука, – снимай сапоги! Кóра проходится босиком!» Кóра. Джеддийцы и приезжие паломники имели обыкновение обходить святыни кругом, выражая им почтение и вознося хвалы – на каждом шагу и каждом слове бесчисленных разноязыких молитв. Толпа плыла по узкой улице вокруг внешнего периметра Храма Кайбера, слегка покачиваясь, словно со своим собственным пульсом, и увлекая Чиррута хорошо известным ему маршрутом. Он уже понял, что в Священном городе не было ничего случайного, что не было бы так или иначе волей Силы, и решил следовать этому потоку. Быстро и ловко, чтобы не нарушать движения, он стянул сапоги и продолжил путь босиком – по острым и сглаженным камням, по угловатой брусчатке, неприятно коловшей чувствительные стопы, прохладной в тени, а на солнце уже прогретой до малостерпимой температуры, по листьям и веткам, нападавшим за ночь с деревьев. Но толпа, длинное шествие из людей и галактов всех возможных народов и рас – плыла всё новыми улицами, совершенно не замечая под ногами холодного, раскалённого, острого или грязного – словно парила над землёй и священной джеддийской пылью. И Чиррут шёл с ними – уже не чувствуя ни боли, ни стеснения. А на губах сами собой брались слова молитв, мантр, священных гимнов и песен во славу Кайбера и Силы – он не знал текстов и не мог знать, но неведомые слова ложились на ритм толпы и на внутреннюю мелодию его сердца, напетую неизвестным монахом ещё в Нилачале и встретившую его у подножия Истины в самом Джеда-сити. Чиррут и не заметил, как вместе с шествием кóры четырежды обошёл Храм Кайбера и сделал несколько кругов по ближним окрестностям – известным ему и совсем новым. Священные гимны звучали на его губах и в его сердце. Несколько раз ему и другим паломникам плескали под ноги воду, и Чиррут поначалу принял это за оскорбительный жест, хотя и не принял близко к сердцу – мало что могло случиться в таком месте? – но потом понял: это не было знаком пренебрежения вроде вылитых перед тобой помоев. Это был знак почтения, преданности и любви: все окрестные жители вышли проводить кóру взглядами, полными надежды и веры, и эти люди плескали под ноги паломникам чистую прохладную воду, чтобы их перетруженные босые стопы не разъедала пыль и не так жгла раскалённая местами брусчатка… Чиррут почувствовал, что движение толпы завершается, когда прохожие что-то сунули ему в руки. Стакан воды и кусок плавленого, особого джеддийского полукарамелизованного белого сахара с неповторимым травяным ароматом… Люди улыбались и кланялись паломникам, пытаясь сделать для них хоть немногое возможное – для тех, кто душу и тело посвящал служению Кайберу, веря в их веру и служа их служению. Чиррут опешил от такого спонтанного проявления заботы и любви – мелочь вроде, но волосы на затылке зашевелились, а сердце защемило – от незаслуженной доброты совершенно посторонних людей, такой искренней, такой простой. …Оплавленный кусочек белого джеддийского сахара отдавал ароматом южного степного базилика.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

В районе полудня Чиррут обычно отдыхал за задним двором Храма или, как сейчас, сидел у его ступеней – с краю, в тени подножия каменной лестницы, монолитом уходившей к основным воротам храма. В этот спокойный и ясный день, как и в многие другие, в Храме было много посетителей – десятки людей и галактов самых разнообразных народностей и рас поднимались и спускались по благословенным ступеням, кто-то обходил Храм кругом, кто-то останавливался неподалёку от входа, чтобы лучше осмотреться. Чиррут не обращал внимания на прихожан, а они – на него: паломники кланялись святыне в своём режиме, а Чиррут просто сидел и слушал тихий шелест ветра в песке и одеждах людей, далёкие крики птиц и приглушённый гомон улиц, едва различимо доносившийся из-за высокого заграждения. Слушал энергии этого места и пытался услышать Саму Силу. В какой-то момент чутьё вырисовало перед ним поток внимания, обращённого к нему самому. Чиррут повернул голову, и подошедший медленно заговорил: – Позвольте побеспокоить вас, досточтимый служитель? От такого неожиданного обращения Чиррут едва не подскочил на своём месте и поспешил принести поклон – принимать почести, да к тому же незаслуженные, он не умел и не собирался. Потревоживший его голос принадлежал старику одного из рептилоидных народов, и, припомнив обучение в Культе Силы, Чиррут опознал расу арконцев. Но подошло к нему двое. Вторым был… ребёнок? – Мы в Священном городе недавно, и я показываю внучку главные святыни, – продолжал тем временем арконец медлительным и чуть скрипловатым голосом, склонив к Чирруту свою необычную для большинства разумных видов голову, напоминавшую широкий перевёрнутый треугольник. – Готовился к поездке да вот запамятовал: сколько лет этому великому Храму? – Зданию – более пяти тысяч лет, – ответил Чиррут. На языке сами собой брались слова, которые ему доводилось слышать на улицах Священного города и здесь, у этих ступеней. – А самому Кайберу и тем, кто хранит его и поклоняется Силе?.. Сколько лет Силе? Столько же и этому Храму. – Силе? – переспросил арконец. – Так это Храм только для одарённых Силой? – Нет, – ответил Чиррут. Арконец не знал, что невинным вопросом коснулся зиявшей в груди собеседника раны. – Этот Храм для всех. Кристалл Кайбера хранит и распространяет Силу, но Она течёт не только в одарённых. Сила есть в каждом. Одарённые способны управлять Её потоками, развивать с Ней связь и призывать Её в своё сердце, но Сила есть сама жизнь – и Она сверкает переливами энергий в каждой травинке. Все живые существа находятся в Силе, и Сила заставляет биться каждое сердце. Мы не созданы из грубой материи – это лишь оболочка. Каждая живая душа – искра Силы, в этом наша природа: всех – и осенённых Её священным даром, и простых. Не каждый может прикоснуться к Ней, но Она – для каждого – высшее пристанище и приют, ибо такова природа нашего сердца... – Признаться, когда я впервые увидел тебя, я принял тебя за Хранителя Кайбера, – чуть прокашлявшись, ответил старик-арконец. – Мы ходим сюда уже около недели, и я видел, как ты тренировался. Такого мастерства единоборств мало где сыщешь на Джеде… А теперь, когда ты стал говорить, я понял, что так может говорить только учёный монах – один из адептов Кайбера. На Джеде многие говорят о Силе, и я много чего слышал за свою жизнь, но ты сказал так просто и при этом так полно… Прости, что принял тебя за простого Хранителя – с твоими познаниями о Силе… – Я простой уборщик, я только мету этот двор и ступени и не имею к Силе и к Кайберу никакого отношения, – сдерживая боль в сердце, начал объяснять Чиррут, но старик уже переключил внимание на ребёнка: – Смотри, какой смиренный! Хранитель, монах самого Храма Кайбера – и – «я простой уборщик, простой слуга…» Вот это уровень сознания! Помнишь, я рассказывал тебе сказки о героях-монахах? Так вот – это один из них! И он не просто победит всех негодяев – он сердцем видит Саму Силу!.. Если ты вырастешь хоть вполовину настолько же разумным и добросердечным, я буду знать, что не зря произвёл на свет твоего отца, а он не зря произвёл тебя! – Я не… – хотел было вставить Чиррут, но арконец перебил его: – Я уже долго живу на этом свете. Я немало повидал. И понял, как надо жить, но для меня уже поздно. Я родился на Джеде и с детства хотел посвятить свою жизнь духовной практике – стать послушником, а потом монахом – благо храмов даже в моей родной Джаланге больше сотни, а уж здесь… Но сначала я учился. Потом стал помогать родителям на фабрике. Думал уйти – но пришло время жениться. Сын, второй, третий, дочь, вторая… Жена не работала, всех надо было содержать. Еда, одежда, дом, сыновьям на школу, дочерям на приданое… Так прошло тридцать лет. Родители отошли от дел и скоро оставили этот мир, и я унаследовал фабрику. Надо было разбираться и с производством, и с торговлей… да много всего. Сыновья стали помогать, и сейчас в наш хлопок одевается половина Джаланги! А я ни на день не оставлял мыслей о том, что настоящая жизнь не за станком, а у алтаря, в медитации и молитве. Но годы пролетели – как облака по небу, и сейчас я просто старик, не годный ни на что. Ни тело, ни ум, ни память уже не служат мне. Вся жизнь прошла в мечтах о храме, но я не сделал ни шагу, чтобы воплотить их. А ты не побоялся. Оставил всё прошлое за спиной, чтобы отдаться Ей – целиком и без остатка… Я не знаю, захочет ли мой внук стать таким же – дай Сила. Но я должен показать ему, что настоящая жизнь – далеко за пределами станков и подсчёта выручки. Маленький арконец – не более пяти стандартных лет отроду – пристально разглядывал глаза Чиррута – не карие, как у всех чжунго и большинства человеческих народов Джеды – а бледные и неподвижные, как масляные фонари в вечерней дымке. Старик, должно быть, и сам был слабоват на глаза – мало кто из собеседников Чиррута вёл себя с ним как ни в чём не бывало. Пожилой арконец бережно сжимал в руке ладошку внука, и из его крупных треугольных глаз по гладким и мелким, как песчинки, чешуйкам щёк текли слёзы.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Пустыня остывала, отдавая ночному воздуху накопленный за длинный солнечный день жар. Пыль прибило к земле, и воздух, особенно в Священном городе, на плоской вершине столовой горы, был особенно прозрачен и чист. Солнце уже давно зашло за горизонт, а газовый гигант Ниджеда сейчас находился с другой стороны луны, и оттого тёмно-фиолетовая дымка у западного края неба и сменившая её гулкая чернота всего небосклона сияли пронзительно-неистовой глубиной бесконечного космоса. В вышине перемигивались мириады звёзд, дрожа в восходящих потоках воздуха, как на колеблющейся глади воды. Кое-где у самого горизонта единичные ночные прожектора графично рисовали против черноты ночного неба остроконечные силуэты далёких пагод, храмов, святилищ и церквей, но они казались просто гребнем на спине пустынной ящерицы рядом с махиной Храма Кайбера, гигантским звездолётом, взмывавшим в небо за его спиной. Чиррут сидел у остывавшей каменной стены и невидящим взглядом смотрел в ночное небо. После вечерней тренировки и нескольких часов уборки во дворе тело наливалось усталостью, а в затылке тянуло – не то от позднего часа, не то от энергий города, не отпускавших его сознание ни на минуту. Тёплый воздух уютно касался щёк, длинная коса лежала в мягкой пыли, эта же пыль холодила бёдра сквозь тонкие хлопчатые порты. Над головой уже перестали со свистом рассекать небо вездесущие летучие мыши, а птицы должны были пробудиться ото сна только через несколько часов. Стояла самая тёмная фаза ночи – воздух был настолько резок и густ, что Чиррут буквально чувствовал собственное дыхание отражённым от стен Храма и изгибов каменного заграждения. Каждый свободный миг Чиррут молился: духовному учителю, Силе, собственному сердцу. Теперь он уже не пытался постичь замыслы Силы – это было бесполезно – просил лишь о том, чтобы, невзирая на все сложности и непонимание, исполнить Её замысел насколько возможно совершенным образом. Он вдруг поймал себя на том, что никогда не думал, что Сила поддаётся осмыслению из одной только милости – а Её настоящую глубину не познать и мудрейшим мастерам: даже самым развитым сознанием охватить Абсолют невозможно. Необязательно было понимать, чтобы следовать: ведь все в детстве учат буквы и слова, ещё не вполне понимая, зачем это нужно, ведь смысл взятых на себя обетов и аскез тоже открывается лишь спустя продолжительное время, когда приходит результат. Так же и Сила: следовать Ей несмотря на все сомнения и преграды, несмотря ни на что – вот истинная преданность и истинный путь. Этот подход был Чирруту неплохо знаком: приняв в сердце величие Силы, он всю сознательную жизнь следовал Ей без малейшей надежды на то, что Она когда-нибудь откроется ему. Сердце билось мирно и ровно, и его едва различимый стук смешивался с ночным шепотом города и песней пустыни – шорохом песка, завыванием ветра в скалах, звуками диких животных – всё ниже границы осязаемого, когда не слышишь, а просто чувствуешь. Ночные шорохи складывались в мелодию – ту самую, которая успокаивала его под сводами одной из пагод в Нилачале, ту самую, которая легонько напевала ему о свете и любви уже здесь, у ступеней Храма Кайбера. Сила течёт во мне и я един с Силой.

৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹

Площадь перед главным Храмом Нилачалы была шумным и суетным местом и домом для сотни – не менее – бродяг, калек и просто безработных попрошаек – для кого временным, для кого постоянным. Грязные, оборванные и часто нетрезвые, они сидели нестройными рядами перед ступенями у главного входа и вдоль рельефных каменных стен. Чиррут успел побывать и в других священных городах и знал, что такая картина была довольно типичной. Но площадь перед Храмом Кайбера оказалась куда более чистым местом. И хотя в целом по улицам Джеда-сити ходило довольно много и странствующих отшельников, и монахов-аскетов, презревших и йоту комфорта, и просто бездомных нищих и калек, обширная площадь не была занята постоянными обитателями, а лишь служила местом для скопления прихожан – которые в основном не задерживались дольше, чем до темноты. Чиррут замечал нескольких попрошаек, но они сидели у внешнего периметра территории Храма и только днём – к тому же, постоянно сменяясь. А ночью у порога святыни было пусто, как на плоских и продуваемых всеми ветрами вершинах соседних столовых гор. Чиррут не знал, в чём причина такой необычной для крупного храма картины. Поговаривали, что длительное воздействие кайбер-кристаллов способно влиять на психику – он не мог не вспомнить безумного пауана, встретившего его в самый первый день в Священном городе. Может, бродяги просто боялись за свой рассудок? А в самом Храме жили, к примеру, какие-то особо выносливые и подготовленные люди? Либо хорошо работала городская стража, поддерживавшая престиж главной святыни всего сектора Тераби и содержавшая прилегающие территории в чистоте и благообразности. Чиррут действительно слышал, как блюстители порядка выводили с храмовой территории нескольких попрошаек. Но почему тогда они не трогали его? Или, лучше сказать, пока не трогали? Быть может, они считали его кем-то вроде уборщика-волонтёра или чересчур смиренного новобранца Храма и пока не понимали, что духовный воин был таким же бездомным, как местные пьяницы, и тоже жил здесь одной лишь случайно перепадавшей милостью? Но, так или иначе, когда он, устав от ночной уборки и утренних упражнений, садился под жёсткой и прохладной стеной Храма, стражи раз за разом проходили мимо. А вот прихожане – не всегда. Но, к удивлению Чиррута, они время от времени останавливались, не чтобы, как в Нилачале, осыпать его оскорблениями и проклятьями, а чтобы спросить что-то или дать пожертвование – обычно фрукты – очевидно, принимая его за монаха-отшельника, служащего Храму Кайбера или просто проходившего через Священный город во время своих странствий. «Да осветит Кайбер ваш путь! Да пребудет гармония в душах всех живых существ! Да пребудет с вами Сила других!» – только и мог отвечать им Чиррут – ведь его история и то, что было у него на сердце, не подлежало простому и короткому объяснению, да и не стал бы он раскрывать свою жизнь никому, кроме учителя. Чиррут не принимал пожертвования на свой счёт, но люди клали спелые плоды на ступени рядом с ним, кланялись священным стенам и просто уходили. Предложенное с такой любовью не должно было просто портиться и смешиваться с глиной под ногами прихожан, а разделить немудрёную трапезу обычно было не с кем, так что Чиррут принимал эти дары сам – небогатые, но, казалось, в их вкусе звенел колоколами пагод и взвивался к куполам ароматами благовоний сам Священный город. «Благословите меня, почтенный!» – вдруг услышал Чиррут мелодичный женский голос. Небольшая группа паломников прошелестела мимо, и несколько человек отстало от толпы, чтобы принести почтение молодому монаху-аскету, сидевшему у священных стен. К Чирруту обращалась молодая девушка – судя по акценту – мириаланка. Она склонилась к пыли у древних ступеней, едва не задев его колени длинным краем платка, закрывавшего голову и половину лица, а на зеленовато-оливковых щеках вспыхнули под скупым зимним джеддийским солнцем фиолетовые татуировки-веснушки. – Благословите меня, почтенный! – повторила она, увидев на лице Чиррута недоумение. – Вы – духовное сословие, без вашей духовной практики жизнь мирян обречена на неудачу. Только вашими молитвами до сих пор плодоносит степь и не иссякают родники, а наши мужья после смен возвращаются с работы… – Вы принимаете меня за монаха, – почтительно ответил Чиррут и тоже поклонился, – но я простой отшельник. Я тоже пришёл сюда за благословениями Кайбера. Я не обладаю никакой силой. Но его благословения пребывают с каждым – и это даёт жизнь степи и жителям Джеды. Сила во всём, Она благословит и защитит. – Чиррут блаженно улыбнулся. – Да пребудет Сила других – с вами обоими! – Обоими? – непонимающе переспросила девушка. – Да… – смутился Чиррут. Он давно – ещё с Нилачалы – почти безошибочно чувствовал людей на расстоянии: их положение, настроение, иногда другие детали – даже молчащий человек обычно выдавал себя дыханием, ударами сердца, едва различимым шелестом одежды, прямым взглядом, а иногда просто психическим настроем или энергетическим спектром... И сейчас на фоне поредевшей толпы явно вырисовывался не один огонёк жизни. Чиррут ещё раз навострил восприятие: – С вами обоими: тобой и твоим ребёнком – разве нет? Я слеп, но в спектре энергий… – он повёл ладонью в пространстве, – я вижу двоих. Разве она не у тебя на руках?.. Твоя дочь? – Пять недель только… – побледнев и непроизвольно положив ладони на живот, только и смогла выговорить мириаланка. – Я даже мужу пока не говорила… Тут уже настала очередь Чиррута удивляться.

৹৹৹৹৹৹৹৹৹٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩٩詠春詠春詠春詠春詠春۶۶۶۶۶۶۶۶۶۶৹৹৹৹৹৹৹৹৹