Как надолго мы будем вместе

      – Добро пожаловать в мой дом, Ли Хана-щи. – Лицо ничего не выражает. – Меня зовут Чон Чонгук, чувствуйте себя с братом как дома. Смело можете ходить по всему дому – как вам хочется. – Парень проходит мимо меня и громко зовет Минчжон, на что та, запыхавшаяся и красная, прибегает. Он поворачивается ко мне, уже открыл было рот, но увидел мой взгляд. Спустя миллисекунды я вижу, что что-то в его глазах захлопнулось. И он говорит совершенно другое: – Приготовь им поесть. В гостиной второго этажа вполне будет удобно, – голова парня поворачивается к Минчжон. Далее ни на кого не смотря, молча удаляется куда-то в коридор. Минчжон – опрометью на первый этаж.       Со стороны человек не сразу смог бы заметить чуть неловкую походку, которую парень пытался с отчаянием скрыть уверенным взглядом и невозмутимым видом. Ходить, тем более быстро удаляться с глаз долой, а подниматься по лестнице наверх: было явно, что правая нога не могла справиться с нагрузкой. Хромота не бросалась в глаза, но я уже была почти уверена, что до самого колена у него ничего нет. И носит он протез. Что уже наводило вопросы, такие как: почему чеболь, у которого дом-особняк и личная медсестра, использует дешевые протезы, а не продвинутые эффективные протезы, в которых можно спокойно заниматься спортом и делать повседневные вещи, не беспокоясь ни о чем?.. Чон Чонгук ушел, и, кажется, не собирался возвращаться. Как человек, который сидит на его шее и который пока не очень стабилен в плане здоровья, я решила пока занять выжидающую позицию. Посмотрим, что он будет делать дальше.       – Мину, – брат тоже смотрел ему вслед, но вид у него скорее был обиженный. – Где тут гостиная?              Я стою во мраке. Мне страшно, и я ищу хоть кого-то рядом с собой, – и в этот момент я чувствую себя такой одинокой, что начинает щемит сердце, а в горле встает ком... И боковым зрением я вижу присутствие света. Повернув голову, я вижу Мину. Он улыбается и, смеясь, машет мне: смех его прекрасен, кажется, он весь покрыт светом, который гонит тьму. Горечь отступает, – и я делаю к брату шаг. И понимаю, что не могу сдвинуться с места, с ужасом я вижу, что ноги стоят в какой-то мерзкой черной жиже, которой становится вокруг все больше и больше. В крике помощи я ищу Мину: но братик больше не смеется, он кричит, но самое страшное, что я не слышу этих криков, не слышу ничего, я кричу сама и не слышу себя, хотя чувствую, как болят связки, как открываю рот. А Мину кто-то тащит во мрак, его света уже нет, а я все проваливаюсь в черную жидкость и ничего не могу сделать, просто смотреть. Смотреть, как сотни рук тащат Мину в черноту и...              Я просыпаюсь в поту. Звуки, часы, дыхание. Я слышу. Все в порядке.       В последнее время кошмары стали являться чаще. Все больше начали влиять на мою жизнь. Кошмары начались, когда умерла мама. Но довольно быстро я о них забыла. Мы переезжали в новый район: новые впечатления, люди, бытовые хлопоты – все как-то забылось. Потихоньку все начало возвращаться только недавно, и я начала вспоминать о чем забыла. И теперь каждую ночь я терзалась, что означало, что снова все вышло из-под контроля.       Механизм был один и тот же: Мину кто-то забирает у меня, а я просто захлебываюсь в черной жиже и просыпаюсь от нехватки воздуха. Одно только радовало: все это удавалось делать тихо. Мину не мог узнать о моем ночном бдении и его причине.       Я посмотрела на брата. Лежит и сопит с одеялом, которое почти полностью сползло на пол с кровати. Встаю, подбираю одеяло и накидываю на брата. Смотрю на это безмятежное лицо и хочу, чтобы это продлилось как можно дольше. Когда умерла наша мама, и все пошло по наклонной, отчим стал пить больше, играть больше. Пока не исчез вовсе, и к нашему обшарпанному домишко ночью подъехал черный внедорожник. Потом меня отвезли в клуб Пак Гюхвана, который торжественно сообщил мне, что отец бросил нас и кинул его. Оставив нам свой долг. Который раз в пять стал больше, и каждый день капали проценты. Положение было сложным, но Мину мог опираться только на меня, так что я сказала, что выплачу все, но пусть позволят нам прожить спокойно неделю, чтобы мы смогли съехать в квартиру и чтобы я смогла найти деньги на первый взнос.       В ту ночь Мину просидел дома один несколько часов. Когда я вернулась, он уже был другим. В ту ночь он перестал быть ребенком. После этого она стал усерднее учиться и стал лучшим в классе, хотя никогда не был в топе. Он не ходил никуда с друзьями и старался никогда ничего лишнего не тратить – вел себя как настоящий хозяйственный мужчина. Он перестал бояться темноты и теперь спокойно мог оставаться один, когда я выезжала на вызовы.       Он вырос и постарел за несколько часов. И я чувствовала свою вину в этом, и не хотела усугублять все своими ментальными метаниями.       От мыслей меня отвлек треск. Звук был такой, будто стекло упало и разбилось вдребезги. Затем последовал глухой стук, какой бывает, когда на пол падает большая книга. Похоже, Чонгук здесь, думаю я, тихонько приоткрывая дверь. В темном доме легко найти дверь, из которой бьет свет от электрической лампы. Тихо, крадучись (хотя как можно красться, когда ты и так можешь передвигаться только неспешными шажочками) подхожу ближе, когда я слышу уже звук упавшего тела, которое выводит из себя нечленораздельные звуки. Он страшно наклюкался. Уже без какой-либо опаски захожу в комнату, к счастью, голова не болит и не кружится. Это, оказывается, библиотека с красочными кожаными переплетами, в другой день я бы тут занялась чтением, но сегодня я хочу узнать кое-что.       Комната выглядит как поле брани: осколки, книги, в центре которых лежит Чонгук. Похоже, он уже заснул. Врачебная солидарность заставляет осмотреть его: еще не хватало, чтоб кое-кто случайно порезался и истек на фиг кровью. Парень в порядке, так что я подхожу ближе, прикидывая, где у него может лежать сотовый телефон. Сначала ощупываю пиджак – нету. Прикусываю губу, когда понимаю, что в карманах джинсов тоже нет. А если в задних карманах? Или он выбросил куда-то в этой комнате в порыве ярости?       – Уйди от него, – его шепот застает меня врасплох. Его рука хватает меня за запястье и тянет к себе. Мутными глазами он дышит на меня алкогольными парами. – Уйди от него, ты для него не значишь всего того, что он тебе говорит. Не верь Намджуну, он не тот, кому стоит доверять, – Чонгук заставляет смотреть ему прямо в глаза. Они лихорадочно блестят. – Он ломает все, к чему прикасается. Это его суть. И рано или поздно ты поймешь. Но просто я не хочу, чтобы ты страдала, – с опозданием приходит догадка: он принимает меня за другого человека. – Ты мой самый близкий человек, и ты так дорога мне. Чэен. Я хочу лучшего для тебя. Я ведь люблю тебя.       Он произносит это с такой бесконечной печалью, что мне становится не по себе. Чонгук все сильнее сжимает запястье, от чего я непроизвольно издаю стон. Почему-то это мгновенно действует на него, и он разжимает пальцы и закрывает глаза. Я отползаю от него и разминаю покрасневшее место. Боюсь, к завтрашнему дню у меня будет синяк.       Кто такая Чэен? Откуда он знает Намджуна? Но чего именно он хочет от нас? В отставляю руку назад, чтобы встать, как резко впивается боль. В запоздалой реакции я забыла про осколки: похоже, придется еще идти на поиски аптечки. Как вдруг я вижу кое-что, что заставляет отбросить все мысли. Фотография лежит под книгой, там я вижу знакомое лицо. Тэхен. Осторожно трясу его от осколков: фото затертое, мятое, старое. На фотографии вся компания Намджуна и он сам. С пшеничными волосами Намджун на фотографии – черноволосый. И остальные все тоже такие юные, простые. Тэхен, Юнги, Джин, Чимин, Хосок, Намджун и какая-то девушка. Она такая красивая, что даже прекраснее Гоын. Намджун крепко обнимает ее за талию, я даже узнаю Чонгука, который стоит сзади всех и машет чупа-чупсом.       Я переворачиваю фотографию, где написано: «Куба, 2013».