Плёнка Полароида

      Словно эмигранты из далёких галактик, сосланные декабристы, больные люди из кукушкиного гнезда.       Нам холодно. Так холодно.       Дайте тепла. Злые, чужие люди, какой-то странной иной породы, дайте нам ну хоть каплю своего тепла. Пустите в свой дом.       Мы не хотим зла.       Мы космические крестьяне, люди тени и тумана.       В этом городе осень пришла поздно. Мокрое золото и фиолетовые облака, пахнущие цветами — шалфеем, медовой таволгой и рододендронами. В городе царит сладкое одиночество. Не плачь и не грусти, это совсем не страшно, одиноким быть приятно. Приятно исчезать из толпы, дарить улыбки, которые запомнят надолго.       Но тебя не остановят, не поймают за рукав. Тебе удивляются, может, обрадуются, но ты никому не нужен по-настоящему.       Память, всюду память. Куда только не ступишь — сразу всплывают воспоминания о чьих-то жизнях, надеждах и чаяниях. Можно даже увидеть их, если хорошо приглядеться. Детская рукавичка с узором из снежинок, брошенная за гаражами. Пустая пачка сигарет, лежащая на тротуаре, прикрытая, словно одеялом, рассыпчатой и лёгкой листвой. След влажной ладони на витрине магазина.       Память, как океан, давно затопила большие города.       И в утреннем тумане, нежного мятного оттенка, влажном и росистом, клубятся зыбкие силуэты.       Печальный господин в чёрном вырастает, как шпиль, как тонкий и острый зубец из рассветной дымки. Весь чёрный, будто обугленный, только неприкрытые участки кожи белеются батистовыми салфетками.       Он исчезает перед рассветом. И появляется уже блёклым осенним днём, клонящимся к закату. Неопределённый промежуток между днём и вечером. Вокруг царит ощущение вечного утра, дождливого и тёмного от туч.       Он прогуливается по тёмным аллеям, с истёртым томиком Бунина в кармане своего пальто. И капли дождя звучат так, будто бы играют сонаты Шопена. Хорошо и тихо в шумном и суетном мире.       Его фигура высокая и какая-то ломкая, вот-вот подует ветер, и она сломается. Тонкие и длинные ноги, будто журавлиные. Господь Бог только знает, может, под своим пальто он прячет свои крылья, этот грустный человек.       Выглядит так, будто он всю ночь проплакал. С какой-то нежной беззащитностью в мрачных, угрюмых чертах своего лица. Морщинки, как блестящие тени, налёт времени, вокруг тёмных глаз, влажных и до сих пор живых. Такие, как у маленького жеребёнка с бахромой редких, но длинных, как паучьи лапки, ресниц.       Грустный господин в чёрном с детскими глазами, немолодой, но отчего-то не стареющий. Он знает, что однажды Константинополь станет зваться Стамбулом, что под толщей воды — великая мудрость и храмы затопленной Атлантиды, он не хочет ничего, только любуется встречными людьми. Он похож на большого безобидного кита, бороздящего бескрайние человеческие толпы.       Он любит гулять по чужим балконам, оставлять там цветы и птичьи перья, свечные огарки и осенние листья. Он стучит тёмными ночами в окна и, проснувшись, ты думаешь, что тебе это снится. Может, это всего лишь ветви дерева, потревоженные беспокойным ветром.       Жаль, что мы слепы. Живём, как за глухой стеной. И ничегошеньки не видим.       Эх. Вздохнули, размялись и пошли дальше. Как говорится, проснулись, потянулись, улыбнулись.       В молочном тумане величаво плывёт угольно-чёрный господин с острой тросточкой, болен вечной бессонницей, отравлен мечтой, возможный сын Офелии, крестник Чацкого, верный друг тишины и пустых парков.       Он обходит памятник Дзержинскому, скользит по острому бронзовому плечу гибкой рукой в чёрной перчатке, роняет неловкую улыбку, усмехается.       Бронзовый Феликс кивает головой, кроны лип покачивает лёгкий ветер, и лимонная листва усыпала гранитный постамент, где умиротворённо переживает вечность памятник.       Господин в чёрном шагает дальше, беззвучно отталкиваясь тростью, как веслом, от белых вод тумана.       Он сходиться на центральной парковой аллее с Голубой Дамой, она сегодня в розовом. Он кивает ей легко, не без улыбки, она улыбается в ответ, воздушная, сотканная из сумеречно-голубого облака. Он пожимает её ладошку в белой перчаточке, прикасается розовыми губами, сухо, очень аккуратно. Она смеётся, как утренний колокольчик.       Они расходятся. Она, опираясь на китайский голубой зонт с журавлями, с удовольствием шествует вперёд, чтобы поприветствовать Феликса Эдмундовича.       Он на миг оборачивается, узнавая в журавлях на зонтике свой портрет. Плывёт дальше, как поезд, мерно бегучий по рельсам, затопленным водой.       Как в той удивительной сказке, от которой так сильно хочется плакать.       Человек-журавль, гибкая тростниковая палочка, бамбуковый стебель. Он покачивается от ветра, и потоки теней скользят сквозь него.       Он исчезает и появляется в пене времени.       Туман — сырой и сладкий дым из трубки Осени, набитой сырой липовой листвой.        Зима лечит свой насморк, кутается в пуховую шаль, знает — скоро её время. Осень посмеивается, она хорошо знает, что будет дальше.       Люди идут мимо, выходят и заходят в огромный торговый центр, пропускают кафешки и ресторанчики, студенты ловят маршрутку, как рыбаки форель в бурном море.       И только грустный господин в чёрном, поправив свою шляпу, сидит на лавочке и смотрит на людей.