Плёнка Полароида

      Грязь только немного подсохла, и было ещё сыро. Осенняя листва с шелестом, бумажным хрустом перекатывалась по земле, не умея ни за что ухватиться, кочуя с места на место. Она легко подымалась и улетала прочь, стоило ей только пожелать.       Было холодно. Ветер был сух, порывами колыхал голые ветви, окутанные каким-то призрачным туманным налётом.       До сумерек оставалось всего полчаса. И скоро их синие тени встанут над землёю, потекут туманные реки. После заката явятся чудеса и страсти. Ну, а пока небо светло и серо, готовит миру большие чистые снега, чтобы запорошить ими крыши, пушистые еловые лапы и укрыть надёжно поля до самой весны.       Его тонкая ветровка нисколько не согревала. От холода он продрог, и я бы очень хотела его согреть, но, к сожалению, не всё так просто, как желалось бы.       Он промочил ноги в здешних лужах, нахватался простуд у ветров. Как-то, идя по сельской дороге к дому родителей, он остановился и, гибко отклонившись в сторону, взглянул на штанины своих джинсов. Они были совершенно перепачканы, забрызганы грязью. Он слишком привык к городу, к чисто выметенным тротуарам и сухим опрятным улочкам. Вместе, где он родился и вырос, бал правила природа, а в городе, где он нашёл себе пристанище, заправляли люди.       Он выбрал не ту дорогу. Он ошибся. Ему нужно возвращаться домой. Скорее домой, в серенький родительский дом, крытый красной черепицей, с резным крылечком и широкими ставнями. Домой, в поля и степи, где травы дышат медовым духом и туманом.       Домой.       Разнесчастный писака, куда, на что ты тратишь труд свой непосильный?       Всё статейки, едкое словцо, где яду через край. А сам? Пиши поэмы и стихи. Ведь ты поэт, писатель! У нас поэты долго не живут, но таков уж их удел. Поэт — пророк, его судьба воспеть, возвысить, открыть и рассказать.       Он шёл домой, разбивая окна хрустальных луж. Ему было холодно. Холодно, но так тихо и покойно на душе, что он и не думал ни о чём другом. Его мысли текли, как полноводная река, их ритм был мерный, но живой, как стройное движение стиха.       Шумели тёмные деревья у дороги, позади лаяла встревоженная собака.       Весь он, одинокий скальд, ещё один менестрель мира дышал идеей и больше не думал не о чём.       Мелькнуло красное.       Скоро солнце пойдёт на заход, но сразу этого никак не заметить, нет. Просто станет немного темнее, и темнота начнёт сильнее сгущаться согласно с движением стрелки на часах.       Красное движется вновь.       Он замер на половине шага, вслушиваясь в то, как заливается пёс своим лаем, как шепчутся древа, шелестит листва от ветра. Он слышал, как движутся облака.       На неё падал свет сквозь сеть ветвей. Она появилась откуда-то сбоку, не сразу, а постепенно, но не в одно мгновение, она была рядом с ним уже очень долго, просто она медленно проявлялась.       Её кожа была белой, а колени и губы нежно-розовыми, веки же — голубыми. Волосы будто тёмное, померкшее золото или намоченная дождём солома.       Это всё у нас в голове. Мы видим то, что хотим.       Но она стояла рядом, её волосы были из померкшего золота. Они лежали на плечах так естественно и незыблемо, и они должны пролежать там ещё несколько вечностей. Вокруг так холодно, а она неосмотрительно легко одета.       Он не знал, что ей совсем не холодно.       На ней были туфли, которые походили на те, что носила его мама, когда он был маленьким. Низкий каблучок, светлая кожа вся словно в крошечных дырочках. Они поношены, но чисты, что странно в такую грязь.       Он замер, оторопел. Всё смотрел и смотрел и не мог узнать этого лица, не мог понять, почему помнит его. И откуда?       Плачь, поэт, ты пал на дно. Ты не узнаёшь своего дивного гения, чудного образа, что приходил во снах, в короткой дрёме по дороге на работу, в тесной маршрутке. Он тебе везде казался, в тени парковых лип, во взгляде проходящих мимо.       Ты её забыл?       Зелёная юбка. Папоротник. Троллья Нора. Ты смотришь совсем ещё юным мальчиком. Помнишь?       А она помнит. Она теперь страшно влюблена.       Она тебя уже не оставит.       На ней было надето красное платье. Шелковое, может быть, не знаю, но ткань была такой лёгкой и невесомой, полупрозрачной. Юбка не прятала колен, но рукава у платья были длинны, красиво прихвачены лентами на запястьях, а узкий шейный вырез обрамлял бант из красного шнурка. Он висел, как мокрая ивовая ветка, ни живой, ни мёртвый. Только ярко-красный.       Но вот пахнуло холодом, ожил ветер и поднял недвижимое облако волос.       Она стояла молча и смотрела сквозь него, будто неутешный призрак. Красное пятно в чёрной тени яблонь.

***

      Движение в его жизни не прекращалось, хоть и иногда порядком досаждало.       Он шёл из издательства домой. Он ссутулился, устал. Он был одинок, сейчас в его квартире темно, он очень хотел позвонить матери.       Поговорить. Спросить, как там все, как жизнь.       Шум машин не может заглушить мысли. На улицах совсем уже темно. Скоро зима, мир готовиться к её снегам.       Осень сидит на лавочке в парке, под каскадом ивовых веток, курит. Мимо проходят две девочки, одна смеётся и зубоскалит, другая, убирая за ухо короткую рыжую прядку, просит у Осени сигаретку, не подозревая о том, у кого просит.       Скоро явится Зима, вечно печальна, вечно несчастная, а пока вот старушка Осень сидит, посмеивается, протягивает сигарету, покачивает седой головой.       Поэт не знал о Зиме и Осени, он лишь смутно предполагал, что не всё так просто, что мир волшебнее, чем он мог видеть просто глазами.       Тут надо чувствовать. Чувствуй и не ошибёшься.       Тёмные улицы города, туннели и лабиринты. Если ты впервые здесь, то заблудиться особенно страшно. Если ты здесь давно, то заблудиться почти радостно.       Он спускался вниз по улице, мимо летели машины. Он прошёл эту улицу почти до конца, ему лишь нужно было свернуть влево, пройти через площадь перед цирком, преодолеть тёмные аллеи, которые так любил в сырые утра Господин в чёрном, и он был бы уже около дома.       Но пока он только спускался вниз по улице.       Мужчина готовился уже ступить на пешеходный переход, как услышал в проулочке справа звон разбитого стекла. Он не успел ничего разглядеть, только поймал взглядом белый блеск. Тут же прямо на пешеход из переулка вылетела старая раздолбанная девятка.       Писатель перепугано отскочил в сторону. Он перепугался. Рядом с ним послышалась нетерпеливая ругань какого-то выпивохи и звонкий смех молодой парочки.       Через секунду они уже двигались по свободной дороге, а он замер, будто дичь выжидая.       Где-то вверху, над проулком горел жёлтый тёплый свет людских окон, разбавляя ночное марево. Он сделал шаг в темноту. Он очень боялся уходить от света фонарей, окон, вывесок и машин. Замер, прислушиваясь.       Удар, вздох, всплеск. Что-то упало.       Мужчина старался лучше приглядеться, что-то увидеть.       Она стояла у дверей подъезда, освещённая слабым светом фонаря. Её было видно очень плохо, он еле-еле разглядел, что у её ног лежал небрежно какой-то мешок. Лицо молодой женщины было знакомо до печальной истомы в сердце, до дрожи в руках.       Только спустя долгую, тягучую минуту он понял, что на асфальте у этих худых белых ног лежит не мешок, а человек.       Ещё спустя минуту он разглядел, что её губы намазаны красным.