Дитрих
2 января 2018 г., 18:55
Вечерами вечно сидел в чисто прибранной пустой кухне и пил каждый раз один и тот же чай.
И жить хочется, и цвести, и биться о скалы с бурным потоком океанских вод. А он продолжает сидеть в полумраке на кухне и заваривать свой чай с бергамотом. Сладко по венам течёт одиночество. Жизнь проходит за работой, сном, работой и чаем с бергамотом. А, и снова работой.
Он был настолько одинок, что даже Новый год встречал всегда один. Уберётся дома, всё красиво расставит, нарежет салатов, купит бутылочку чего-нибудь приятного и игристого. Примется обзванивать дальних родственников и коллег с работы — поздравлять. И на миг станет почти счастливым.
Кто-то один торопливо начнёт прощаться и, так и не дослушав поздравление, отключится. Погаснет экран телефона, неумолимо, как выстрелы, прозвучат гудки.
Он останется один в тишине. Он слышал, кто-то в телефонной трубке всего миг назад ругался из-за неправильно повешенной гирлянды, кто-то просил поставить закуски ближе к краю стола, там прозвенит смех, а тут бокалы с шампанским.
Ему не для кого говорить тосты, ему не с кем чокнуться. А так иногда хочется. Чего греха таить, порою это единственный выход для нас.
Он никогда не смотрел на звёзды, он почти уже не плачет. И любить ему некого. Так и уйдёт, не оставив следа. Как солнечный блик, играющий на поверхности голубой воды.
Мимо лесов и садов, мимо цветов и звёзд, мимо костров и моря, мимо приоткрытых глаз всех людей, не запоминая песен и стихотворений не слагая, живёт всё как-то мимо.
Немолодой одинокий мужчина, сорока с лишним лет, бездетный. Без родителей, братьев и сестёр, с большими хрустальными глазами, серенький, хлёстко-тонкий человечек скользит по поверхности бытия. Теряет время без оглядки.
Породистый немец в круглых очках с тонкой оправой, человек мелкой кости с несостоявшимся личным счастьем живёт себе да живёт. Ещё в молодости он перестал читать книжки. От них почему-то вечно становится грустно.
Больше книг выпиваешь — больше думаешь. Чем чаще думаешь, тем грустнее становишься. Выхода нет.
Он однажды приехал в Россию. Зачем — неизвестно. У него были дела, у него постоянно какие-то дела, будто кроме работы больше ничего не существует на этом свете.
В первый же день прибытия в чужую страну он заблудился. В воздухе свежо пахло сыростью и холодом. Первые морозцы, хрупкий лёд плёночкой затянул радужную поверхность луж, поблёкшая грязь, на асфальте полустёртый пешеходный переход.
Дитрих (так его звали) добирался до гостиницы по карте, купленной в аэропорте.
Город встретил его кладбищем. Это был очень гостеприимный город.
Кладбище находилось при православном монастыре. Белые кресты светлели в синих сумерках, на братских могилах горели ярко-красным звёзды. Казалось, в тумане медленно меж могил движется человек в белом. Блёклый и еле различимый его силуэт терялся в сумерках. В его руках был тёплый живой свет.
Синий Филин пришёл из Загоризонтья осветить погост своим чудесным фонарём.
Высокие монастырские стены устремились вверх. Православный храм отличается от католического. В ночной густой тьме горят золотым огнём кресты на куполах. Божья Матерь на иконе простирает свои руки, раскрывая объятия всем страждущим.
По широкому тротуару, гулко цокая каблуками, шла женщина в розовом. От мелкой влажной мороси она прикрывалась зонтиком, её замшевые ботиночки все были в грязи. Будто пух одуванчиков из-под нежно-розового берета выбирались пушистые волосы, завитые в колечки. Дитрих сильнее напряг зрение и увидел, что они такого же ласкового цвета, что и берет.
Она прошла мимо, ему на миг показалось, что её лёгкие кудри достали до его плеча. От неё пахло весной и цветущими садами. Она очень любила прогуливаться мимо этого кладбища.
Он поспешил дальше, выбрался под тусклый свет мигающих фонарей, маршрутки разбрызгивали грязь, громко дребезжа и фыркая изношенными движками.
Пустой автобус неторопливо затормозил у остановки, заклеенной объявлениями, заплёванной окурками. Дитрих решил проехаться до центра.
На остановке сидели две женщины. Одна старая, очень низкого роста, вся тёмно-золотая от въевшегося загара и в красном платке с бахромой. Вторая молодая, с молочно белой кожей, в распахнутой неприятно грязной куртке.
Та, что было моложе, курила, беззвучно выдыхая дым в туман. Её руки почему-то были в блестящей влажной грязи. Свет фар подъехавшего автобуса осветил эту пару, и Дитрих увидел вовсе не грязь, а кровь.
Несмеяна сплюнула и затоптала окурок, вошла вместе со старухой во салон, за ними — Дитрих.
Он сел поближе к водителю, внутренне сжался, из-под ресниц насторожено наблюдая за женщинами. Мара, сложив руки на животе, как госпожа Лиза с полотна великого Леонардо, клевала носом, прикрыв усталые глаза лёгкой шторой век. Несмеяна безразлично смотрела в окно, спрятав окровавленные руки в карманы, там самым размазав её по ткани и без того потасканной куртки.
Кожа на её руках была очень нежной и слегка розоватой, потому что её ладони часто были в крови. Если её лицо, плечи и шея обычно неестественно белели, то кожа ладоней была как у маленьких детей.
Они совсем не обращали внимания на Дитриха, было видно, что эти женщины провернули большое дело, очень устали и теперь собираются отдохнуть. Лишь один раз Несмеяна бросила тяжёлый взгляд на резко отвернувшегося Дитриха. Он вдруг стал ужасно восприимчив.
Он вышел, как только замигали за окном вывески торговых центров, ресторанов и кафе.
Две женщины продолжили ехать дальше. На север.
Дитрих сам себе стал маленьким мальчиком казаться, чувствовать начал остро и живо, заметался, не зная куда деться. Он снова сверился с картой.
По правую руку его была тёмная парковая аллея из ряда широкоствольных лип, окутанных туманным молоком. По левую руку шумела автомобильная дорога. Он остановился, раздумывая над тем, как ему поступить.
Его вдруг жарко обожгло, опалило огнём, толкнуло вперёд жарким ветром. Легко одетая рыжеволосая девушка с вишнёвом переднике с бумажным пакетом на перевес бросила звонкое «извините» и исчезла в тёмном переулке, сверкнув ещё раз на прощание огненными всполохами блестящих волос.
Дитрих сначала ничего не заметил, а потом его как прошибло. Почему какая-то совершенно незнакомая девушка в центре русского города извинилась перед ним по-немецки?
Гелла — хитрая лисица.
Мысль заглушил смех. Мимо него быстрыми широкими шагами прошла пара молодых людей.
Один (почему Дитрих его хорошо запомнил) весь был в каких-то совершенно чудовищных шрамах, будто с какой-то средневековой войны явился. Тёмные волосы, красиво очерченные губы и эти ужасные шрамы. А рядом шёл совсем ещё мальчишка с веснушкам на белой коже и растрёпанными слегка влажными от сырости волосами. Мальчишка был более низким и щуплым, чем сильный даже на вид мужчина. Он странно подворачивал, очевидно, больную ногу, его за узкие плечи поддерживал мужчина.
Но мальчик совсем не выглядел так, будто ему совсем невтерпеж от боли. Он полностью положился на своего старшего товарища.
Знал бы Дитрих, как верны его догадки. Охотник со Следопытом полагались друг на друга во всём. Из них двоих с войны ещё не вернулся никто, они ведут её вместе, работая без устали, тепля в себе огонь всеисцеляющей любви.
Дитрих спешно зашагал по пустующей аллее так быстро, что громкие голоса Охотника и Следопыта скоро перестали различаться в ночном гуле города.
На лавочке, в глубине аллеи, скрючившись, сидела мокрая, как воробей, ведьма Ива, как и обычно одинокая, усталая и несчастная. Она была пьяна, как и обычно, но только слегка, совсем чуть-чуть, чтобы довести себя до беспамятства у неё была ещё целая ночь. Холодный свет смартфона осветил её измятое лицо, когда она набирала номер старого друга.
Проходя мимо, Дитрих вздрогнул, услышав её низкий голос с дрожащей хрипотцой. Смерть обещался поскорее прийти. Мол, еле вырвался с работы. Ива ждала его на их месте в парке Бородино.
Дитрих, конечно, ничего не понимал из сказанного, но ему неожиданно стало отчаянно жалко эту девушку. Она ведь такая молодая, столько всего ещё впереди.
О, а сколько позади. Не одну сотню лет она пьёт и плачет, тоскуя о потерянной своей навеки сестре, прекрасной сирене Иве, хозяйке буйных вод и морского ветра. Что ж, каждый выбрал то, что сам захотел.
А ты? Ты разве не так же одинок? У неё есть друзья, есть выход в счастливое беспамятство и причина несчастья.
Ты же несчастлив просто так. И тосковать тебе не по кому, и не хочешь искать предмет тоски, любви и страсти. Ничего не хочешь.
Только бы выбраться из этого ужасного города, прочь из ужасной этой страны. Он тут несколько часов, но уже ею напуган, здешними нравами и людьми, странными отражениями в лужах и песнями на несуществующих языках.
Бежать. Скорее делать дела, работать работу, прячась от всех этих кошмаров за ней. И бежать что есть сил обратной в тёплую и комфортную Германию.
Он выплыл из тумана, тонконогий и высокий, как цапля, явно выше его, Дитриха, в угольно-чёрном пальто, опираясь на зонт-трость. Дитрих буквально видел, как от глубокого вдоха-выдоха опустилась и поднялась его грудь.
Ох, да он слышал, как бежит внутри него кровь. Глаза незнакомца были, как два чёрных провала в душу, неестественно большие и тёмные на фоне бледного и узкого лица. Он держался идеально прямо, двигаясь медленно и красиво.
Они прошли мимо друг друга. Дитрих поспешил вперёд по улице, уверенный, что печальный господин уже перешёл дорогу и оказался на другой её стороне.
Он обернулся, чтобы проводить его взглядом, и в последнее мгновение увидел, как сквозь высокого человека в чёрном пронеслась машина.
***
Он позорно сбежал из этой страны, как крыса с тонущего корабля. Он не продержался тут дольше двух суток, мчался домой на перегонки с Ветром, и успокоился, только оказавшись в своей чистой пустой кухне. Он был до безумия рад, заваривая себе вечером чай с бергамотом, он жизнь возвращал в прежнюю колею. Работа — дом — работа. И никаких потрясений. Он всё забыл, он вошёл в прежний круг. А потом ему стали сниться прекрасные кошмары, полные огня, чёрных ветвей лип, шума таинственного синего дождя и тёмной крови на нежно-розовых руках. Ему очень часто снилась женщина в розовом, так часто, что однажды она просто заговорила с ним. И вот уже каждую ночь он вёл с ней медлительные беседы до самого рассвета. Она рассказывала ему о том, что выпал снег, что снег — это к счастью, что вот молочный улун особенно хорош, если заваривать его в лунном кипятке, а самые точные гадания — на чугунной кочерге, что на ней, кстати, и летать можно. Голубая Дама в розовом делала ему бесценные подарки, рассказывала сказки о богатырях, царевнах и Бабушке Яге. Именно тогда Дитрих обрёл первого и, наверное, единственного своего друга. Это была по сути своей ветреная женщина. Много смеялась и много шутила, с ней легко было договориться, она удивляла неожиданными выходками, гадала на бобах, говорила, что лучше всего влюбляются со второго взгляда, поила Дитриха лучшими винами, говорила, что достаёт их из галактики Краба. И однажды она исчезла. Перестала сниться. И даже пропали докучливые кошмары. Дитрих тратил годы, один за другим, пытаясь вернуть единственную подругу. И с ней ощущение нужности кому-то. Но всё напрасно, она ушла, ушли и вина, гороскопы, чаи и сказки. Лёг на сердце тяжкий груз. Как-то утром Дитрих проснулся и легко рассмеялся. Всё стало просто. Он раздал свои вещи, отдал квартиру в аренду каким-то студентам за сущие копейки и ушёл с работы. Он ничего не стал брать с собой, кроме денег и ну уж очень нужных документов. Он вдруг понял, как легко ему будет найти свою подругу. Теперь-то она сама его отыщет. Он представил сырую аллею в тумане, тонкий чёрный силуэт, его обдало жаром промелькнувшей в переулке огненной девушки, его заразило смехом хромающего мальчишки в тонкой синей курточке, ему руку, кажется, сам Ветер пожал. Он сел на самолёт и улетел в Россию. Навсегда.
