Наследник

Ками всхлипнул. Кто-то настойчиво тряс его за плечо. — Ками, вставай малыш. Уже утро. Просыпаться не хотелось. Кружилась голова, и в ушах шумело. Ками слабо отмахнулся и глубже зарылся в одеяло. — Отстань, Микки. Я есё капельку… Но Микки не отставал. Наклонился над ним. Подул на лоб. — Вставай. А я тебе кашу сварил… сладкую… Ками повел носом и сглотнул слюну. Он сидел на кухне за столом, братик поставил перед ним огромную тарелку. Каша была именно такой, какую он любил: горячая, сладкая-пресладкая, растопленное масло стекало с вершины кашной горки на край тарелки тоненьким ручейком. Ками взял ложку, собрал вязкую ароматную массу и поднес ко рту. — Ээээ… нет. Так дело не пойдет. Ну-ка, открывай глаза. Ресницы с трудом расклеились. Туман перед глазами рассеялся и Ками увидел лицо Лайна. Малыш разочаровано выдохнул. — Я не хочу тебя… а где Микки? — И вдруг всё вспомнил. Нет у него больше Микки и нет папы-Берта, и папы-Первайса. Глаза малыша заблестели от подступивших слез. — Мне опять в целковь идти? А Лис узе встал? Лайн бережно убрал кудряшку с его лба и ответил: — Лисенку нездоровится. Этой ночью он спал у меня. Тебе самому придется идти. Ты ведь не забоишься? Ками испуганно замотал головой. — Нет, не забоюсь. А Пит не отдал его собакам… в подволотню? — Нет, что ты. Он просто… пошутил. Он бы никогда так не сделал. Послушай, Пит еще спит. Ты тихонько поднимайся и беги на кухню. Покушаешь и тогда пойдешь. Только раньше вечера не возвращайся. Сегодня Пит и Джин дома не будут ночевать. Вот когда они уйдут, ты и приходи. А я что-то вкусненькое приготовлю. Хочешь блинчиков? — Да. А вдлуг я денезку не плинесу? — Пит тебя не тронет. Ему Захари запретил. Лайн вышел из комнаты. Мальчик поднялся. Одеваться ему не надо было — он уснул, не раздеваясь. Малыш потоптался у койки и уныло вышел за дверь. Сразу на кухню Ками не пошел. Подкрался в комнату Лайна. Лис лежал на животе, обхватив руками подушку. Ками облегченно вздохнул и подбежал к нему. — Лис! Лис! — зашептал мальчик, еле сдерживаясь, чтобы не крикнуть в голос. — Ты что плостыл? Лисенок поднял голову. Посмотрел мутными глазами на Ками и отвернулся. Омежка замер. Он осторожно дотронулся до спины друга, но тот дернул плечом. — Ну, что ты… Лис… Лайн гол-л-чисник поставит, и будесь здолов… да зе Лис, да? А я сегодня сам пойду до целкви и… — Ну и иди. Я же лентяй и меня проучить надо, да? — буркнул Лис в подушку. Ками виновато опустил глаза. — Ну… я пойду? — спросил он через некоторое время, Лис промолчал. Лайн наблюдал, как поникший мальчик вяло ковыряется ложкой в тарелке. — Не хочу я касу, — отодвинул со вздохом Ками тарелку, — пойду денезку плосить… — Пойдешь, когда всё съешь. Будет пузо пустым, сразу замерзнешь. Хочешь, я еще сахарком посыплю? Ками замотал головой, но всё же взял ложку в рот. За пять минут тарелка опустела. Омежка вопросительно посмотрел на альфу. Лайн покачал головой. — Порция для Лисенка осталась. Ками вспыхнул. Воровато облизал тарелку и засобирался. Лайн надел на него курточку Лиса. Она хоть и была великовата, но не продувалась ветром и не промокала. Закатал рукава, подтянул поясок. И положил в карман большую краюху хлеба. На всякий голодный случай. Ками решил не дожидаться его и сразу съел хлеб по дороге. Возле церкви было пусто. Мальчик походил вокруг. Нашел сухую палку и стал ворошить опавшую листву. Пахло сыростью и грибами. Возле вербы с редкой пожелтевшей листвой Ками нашел сморщенный черный гриб. Наступил ногой. Гриб пыхнул и пустил серый дымок. Мальчик представил себя грибником. Но ему не хватало корзинки. Он наломал у вербы тонких веточек и присев на церковной скамейке, стал увлеченно загибать, скручивать прутья, пытаясь сплести корзинку. Корзинки не получилось, но вышло точно птичье гнездышко. «Его надо утеплить, чтобы птенчики не замерзли в нем, и будет зимний птичий домик», — решил Ками. Ничего теплого он не нашел и совсем уже расстроился, но тут увидел торчащий синтепон из разреза на куртке. Поковырялся пальчиком, расширяя дырку. Синтепона было предостаточно, и гнездышко получилось пушистеньким и теплым. Ками долго лазил по кустам, рассматривал деревья. Наконец нашел подходящее местечко и пристроил туда домик. Очень хотелось увидеть, как птички обрадуются ему. Ками ждал, ждал, но они не прилетали. Даже когда подул сырой, порывистый ветер и стало совсем холодно. «Глупые птички, — думал мальчик, — ну прилетайте уже!». Ветер усиливался. Верхушки деревьев зловеще заскрипели, потянули к нему корявые сучки-руки. Медленно, осторожно Ками вышел из зарослей и побежал к церкви. Ветер нагнал темные тучи. Мальчик посмотрел на небо и решил зайти внутрь. Здесь царил полумрак. Ками огляделся. В центре горели свечки, у стен стояли деревянные лавки в несколько рядов. Мальчик сел на одну, забившись в самый уголок, и засмотрелся на мерцание пламени свечи. — Первый раз в церкви? Да не бойся, не бойся… Ками ойкнул и подпрыгнул на лавке от неожиданности. Рядом с ним сидел старик. У старика были густые косматые брови и добрые глаза, а обвисшие щеки смешно подрагивали, когда он говорил. Мальчик посмотрел на него и улыбнулся. — Да… ну… я только лядышком был. — Сейчас мало людей ходит… всё ближе к праздникам про бога вспоминают… вот он их и наказывает. Перед глазами Ками встал Пит с ремнем в руках и бледный Лисенок. Омежка тяжело вздохнул. — Он их лемнем полет? — Что? Ремнем? Бог сам никого ремнем не порет. — А как зе он их наказывает? — По-разному… отворачивается от них свой лик, как и они от него… вот посмотри туда, — и старик ткнул пальцем вверх, — вот он — бог! Он всех насквозь видит и всё про всех знает. Его не обманешь… согрешил — жди наказания. — Я не глесыл… — пробормотал Ками, смотря в строгие глаза бога. — Так не бывает, — произнес старик, — люди слабы и грешны от рождения. Ты приходи сюда с родителями в следующий раз… ибо сказано, через младенца спасутся… или ты сирота? Из приюта, что ли? Ками сжался, услышав страшное слово, и затараторил: — У меня есть папа Белт и папа Первайс, и блатик… — Аааааа… — старик окинул внимательным взглядом мальчика, — пьющие, что ли? Ками задумался и кивнул. — Плохо. Очень плохо. Страшный, страшный грех. — Сердце Ками оборвалось, самым пьющим в их семье был как раз он. Папа так и называл его — водохлеб. — От таких хорошие праведные люди отворачиваются. А все потому, что в пьющих злой дух сидит. И человек уже себе не принадлежит. Дух не только им питается, а еще и теми, кто рядом. Это всё от магии пошло, всё от неё. А вот раньше были времена… Да… Магия под запретом была! А теперь? Ха! Прогресс ведите ли… — Что зе теперь делать? — спросил потрясенный Ками. — Запретить! — негодующе воскликнул старик. — Жили как-то без магии… — А тем, кто пьюсий, что делать… ну чтобы снова люди велнулись? — Не грешить больше, не пить, добрые дела делать. И бог повернется к ним ликом, а вслед и люди хорошие, а плохие наоборот сторониться будут. Вот на тебе… — добрый дедушка поковырялся в кармане, достал монетку и мятный леденец, протянул мальчику, — ты в следующий раз с родителями приходи. А сейчас ступай… пришло время обрядов, детям нельзя. Ками сполз с лавки. Он чувствовал грозный взгляд бога, провожающий его до двери, и многое теперь для него стало понятным. На улице дышалось легче. Омежка отбежал от церкви подальше и, задрав голову, внимательно вгляделся в проплывающие тучи, но лика бога за ними не было. «В церкви остался», — обрадовался Ками. Как назло, сильно захотелось пить. Ками облизал вмиг пересохшие губы. Посмотрел на леденец в руках. Он был весь в прилипших хлебных крошках. Ками вымыл его языком, а потом уже чистым засунул под щеку. От мяты во рту стало холодно, и пить уже не так хотелось. Вот оно спасение! Теперь на очереди добрые дела. Главным добрым делом было примирение с Лисом. Решение пришло мгновенно. Если он принесет другу любимое пирожное, то Лис больше не будет злиться. Мальчик крепко зажал в кулаке монетку и поспешил на мостовую. К самому ресторану Ками подходил с опаской. Не хотелось попасть на глаза злым альфам. Правда, денежка придавала уверенности. Он не просить пришел, а купить. У главной двери стоял огромный дядька с каменным лицом. Такие омежке не нравились. И мальчик побрел к знакомой щели на заднем дворе. Заглянул внутрь. Дядюшки Триза он не увидел. Зато у поленницы стоял маленький столик, а на нем… На нем лежали конфеты! В разноцветных ярких обертках. Таких Ками еще не видел. Даже сюда долетал их вкусный запах. Борясь со страхом, Ками осторожно залез во двор и подошел к столику. Сел на бревнышко и замер в восхищении. Взять конфету в рот он не решался. Лучи солнца отражались всеми своими переливами на блестящих фантиках, ослепляя глаза. Ками зажмурился, открыл веки и чудо не исчезло. Конфеты по-прежнему лежали в вазе на столике. Положить монетку и забрать горсть Лису? А вдруг ему нужно только пирожное? Конфета будет считаться или нет? Ками размышлял, задумчиво смотрел на вазу и не знал, как поступить. — Ты почему не берешь, угощайся. От неожиданности Ками ахнул и обернулся. — Не бойся, не убегай, я прошу тебя, — омега взволнованно заправил за ушко локон, — это же ты вчера с другом был? Ками молча кивнул. Сглотнул и просипел: — А у меня денезка есть. Я могу купить. — Нет-нет, — запротестовал омега, — это угощение тебе и твоему другу. А где другой мальчик? — Он… ему нездоловится… я ему хочу пилозно купить колзинку… с клемом. У меня денезка есть… вот. А дядюска Тлиз… он… — Ками растерянно завертел головой. — У него сегодня выходной. Я вместо него, — омега присел рядом на бревнышко. — Да? — обрадовался мальчик. — Ты тозе доблый? — Я стараюсь, — улыбнулся омега, — меня зовут Фит, а тебя? Ты бери, бери… — Ками, — и потянулся за конфетой, — ууууууу вкусно… как гоголь-могуль… — Тебе тоже нравится гоголь-моголь? — Угу, мне его папа делал. — Так с папой живешь? — Нет… папа… где-то денезки залабатывает далеко. А ты знаешь, как купить пилозное? — Знаю. Тут угощают детей пирожным бесплатно, не волнуйся. — Здолово! Лис обладуется и меня плостит… — Вы поссорились? — Ну, мы… — Ками положил конфету обратно и горько вздохнул, — всё оттого, что я пьюсий… все отвелнулись от меня… но я блосил пить уже! Фит растерянно уставился на мальчика. — Ты класивый, — вдруг сказал ему Ками. — Ты тоже, — мягко улыбнулся Фит, — так ты живешь без родителей? — Да, токо ты не говоли никому, ладно? Меня могут в плиют заблать, а там замолют и всё… — Замолют? О, ужас… — прошептал Фит. — Да… узас узасный… — согласился Ками и облизал губы. — Ой, а хочешь, я тебя чаем угощу или лучше молоко? — Нет! Я есе конфету съем, мозно? А тебе не влетит за меня? — За тебя? Нет, конечно! И ешь, сколько хочешь… Камушек… — ласково сказал Фит. Ками задумчиво замер и внимательно посмотрел на Фита. — Ты меня поцему камуском назвал? — А что? Ты обиделся? Я не хотел, — заволновался омега. Ками замотал головой. Что-то сладко-тревожное шевельнулось в груди. Он быстро глянул на небо. Бог все еще был занят. И мальчик поспешил задать самый главный вопрос. Он придвинулся поближе и шепнул с мольбой в самое ухо Фита: — Камусек… я сто… твой камусек? Фит проглотил ком, подступивший к горлу. Смотрел в полные надежды и неверия глаза ребенка и слышал приглушенные удары сердца. Своего? Малыша? И ему захотелось во что бы то ни стало убрать с детского личика это неверие, как мыло смывает грязь с тела. — Да… ты мой Камушка… — Я… — часто-часто заморгал пораженный Ками, — я сто твой… любимый? Фит смог только кивнуть. Внутри него зарождался горячий звонкий ключик. Он набирал силу, вырывался наружу и застилал глаза мокрой пеленой. — Не плакай! Не плакай! — Ками горячо обнял Фита. — Я обесяю… я не потеляюсь… никогда не потеляюсь… ты токо не плакай! Омега крепко прижал к себе мальчика. Нежность и боль, теплота и горечь — всё смешалось. Новое, трепетное чувство к этому ребенку наполняло его душу.