Tudor Rose

Пять дней, казалось бы, не день — срок не такой уж и короткий, да и Андромеда могла все двадцать четыре часа в сутки посвятить приготовлениям, но всё же на четверг и пятницу Теду пришлось взять отгул — чтобы обустроить всё для будущей дочери так, будто она не только «будущая», но и все свои восемь лет до того присутствовавшая, пришлось трижды перевернуть полдома вверх дном. Обустроить детскую, продумать, какие игрушки и украшения туда стоит класть, детская одежда — всё максимально нейтрально, чтобы добрать потом уже под саму девочку, объясняя отсутствие большого количества вещей постоянными переездами во время «неспокойного времени». К вечеру пятницы Тонксы окончательно сбились с ног, постоянно спрашивая друг у друга, что ещё они могли забыть — девочка должна была проснуться утром в субботу, и Грюм настаивал на том, чтобы они сразу же забрали её домой, не давая переходному периоду возможности растрясти ещё не крепко осевшие чары. Работы с альтернацией памяти было не так много — проблема в том, что действие это очень кропотливое и сложное требовало специалистов, которые бы не разболтали секретов того, кого и как они обрабатывали по приказам аврората — благо всегда под рукой были люди, что работали с защитой свидетелей, этих было максимально просто привлечь — ситуация вписывалась в структуру их обычной работы, что к счастью Грюма не вызвало лишних вопросов. Пару раз он заволновался было, что поступает неправильно: ребёнок маленький, мало ли что может случится — одно дело медицинское вмешательство для недопущения тяжёлой психотравмы и совсем другое — искусственное стирание и редакция памяти. Это не обливиэйт наложить. И всё же зайдя в палату к спящей девочке вечером пятницы после проверки готовности умотавшихся за неделю Тонкс, Грюм решил, что выбор он сделал правильный. Девочка спала спокойно, состояние стабилизировать — на следующее утро, обещали врачи, проснётся как ничего не было. Для неё будет лучше, если ничего действительно не будет. Пробелы в памяти — травма конечно серьезная, но ситуация ее получения самая обычная: подумаешь, маленькая девочка полезла на дерево за котом и упала. Никаких арестов, никакого старого замка и непростительных заклятий, никаких Пожирателей Смерти. Этого просто не было. По крайней мере, для неё. Есть только любящие родители, которые жутко беспокоятся о здоровье непослушной дочки и ждут-не дождутся, когда можно будет вернуть её домой.

***

Грюм дежурил у двери знакомой палаты с самого утра — удостоверялся, чтобы девочка после пробуждения не успела увидеть никого «лишнего», только медсестра и лечащий врач успели побывать у неё с тех пор как она проснулась часов в семь утра. Первая, кстати, находилась в палате и теперь, ей пришлось немного поспорить с аврором о процедуре выписывания больных, но к пациентке её всё же пустили. Аластор вновь нетерпеливо отстукивал ногой чёткий ритм: уже почти полдень, супругам Тонкс самое время появиться. Ситуация тревожила его больше, чем стоило бы, почему-то скорее хотелось разделаться и забыть всю историю с ребёнком Лестрейнджей, уж слишком много раз ему пришлось делать жестокий, болезненный, но правильный выбор в ситуации с этой девочкой. Что-то в ней настораживало аврора, абсолютно иррациональное и неприсущее ему чувство нет-нет да и пробегало холодком по спине, какая-то бессмысленная подсознательная тревога. Грюм не знал, откуда она взялась, но был уверен, что вся эта глупость закончится, когда он наконец закроет отчёты о Лестрейндж-мэноре под тремя печатями. А для этого нужно было передать девочку новой семье, закрепив за ней новую личность. Супруги Тонкс не заставили себя долго ждать — стоило медсестре наконец выскользнуть из палаты и исчезнуть в конце коридора, как Андромеда практически материализовалась перед глазами аврора, а за ней и Тед, явно менее энергичный и выспавшийся, чем его жена.  — Что с девочкой, Грюм? — ни «здравствуй», ни «как поживаешь», Андромеда с взволнованным нетерпением переводила взгляд с аврора на дверь палаты и обратно. — Тебе бы, дорогая моя, успокоиться, — начал Аластор строго. — С девочкой всё в порядке, с ней работали профессионалы, никаких проблем. Проснулась сегодня в семь как ни в чём не бывало, прекрасно себя чувствует, за исключением того, конечно, что почти ничего не помнит о себе. Стирать воспоминания, затуманивать их — это несложно. Менять и внедрять новые — уже гораздо более серьезная проблема.  — Что она помнит? — Тед сосредоточенно разглядывал потёртости на старой двери, внимательно слушая.  — Смесь разных не особо детальных воспоминаний связанных с вами, мелкие обрывки, но у неё нет полной картины прошлого, полной картины жизни в семье. Учитывайте, никакого четкого характера ваших отношений с ней у неё в голове не заложено, всё осознание себя в мире будет формироваться в ближайшие пару месяцев. — Что насчёт старых воспоминаний? — переспросил Тонкс.  — Если постараетесь, даже если что-то и проявится, это покажется ей просто странным сном, — Грюм говорил уверенно, но на деле ответа он не знал, просто пересказывал слова пожавшего плечами сотрудника отдела тайн. «Мы так редко делаем, слишком много факторов и слишком мало опыта, чтобы предсказать, насколько прочно и как надолго заперта прежняя память».  — Чтобы постараться, может, нам пора бы уже и увидеться с ней? — Андромеда, даже если и хотела скрыть нетерпение, явно не преуспевала в этом. Грюм бросил на неё слегка раздражённый взгляд.  — Извини, Аластор, Меди уже вошла в роль обеспокоенной матери, — пошутил Тед.  — Хорошо, если так, — чуть смягчился аврор. — Кстати об этом, когда она очнулась… В общем, девочка — метаморфомаг, меняется по желанию, иногда произвольно по воле эмоций. Судя по тому, как легко она это делает, способность открылась уже сравнительно давно. Постарайтесь не удивляться сильно, скоро привыкнете, — предупредил Грюм, — И не забывайте, это ваш ребёнок. Вы знаете её всю её жизнь, а она очень многого не помнит. Будьте уверены, не показывайте, если сомневаетесь или не знаете, что ответить, дети чувствуют когда…  — Грюм, если ты сейчас ляпнешь что-то вроде «дети чувствуют страх», я тебя… — перебила аврора Андромеда.  — Аластор, я тебя умоляю, ты как обычно! — одновременно с женой воскликнул Тонкс.  — Ладно, пойдёмте. Поздороваетесь со своей «Нимфадорой», — проворчал Грюм. — И помните, с того момента как вы зайдёте в эту комнату, вы и только вы её родители. Она ваш ребёнок и отступать будет некуда. Уже некуда.  — Это ребёнок, а не дементор, Аластор, — закатила глаза Андромеда.  — И она ваша ответственность теперь. Наша общая, — произнёс Грюм, опуская ладонь на ручку. Дверь с тихим скрипом открылась.

***

Девочка уже успела вылезти из постели и уселась на подоконник, выглядывая на улицу, рассматривая ставший зимним за время её долгого сна пейзаж. В голове странно шумело, мысли путались — перемежались то мешанина звуков и образов, то вдруг полная тишина, белый лист. Сказали, она свалилась откуда-то с высоты, сильно ударилась головой. Наверное, это правда — ей, кажется, даже помнилось то дерево — большой раскидистый дуб, она залезала на него, только вот ей казалось, она убегала от кого-то, а сказали — пыталась достать кота. Ещё кто-то стоял под деревом, но ни лица, ни голоса она разобрать не могла. Наверное, это был папа. Дверь в палату открылась, и девочка чуть подпрыгнула на месте, боясь, что это вернулась медсестра и сейчас отругает её за то, что выбралась из-под одеял без разрешения. Повернулась в сторону вошедшего, готовясь извиняться, чуть напрягаясь, но тут же успокоилась. На секунду замерла, а затем спрыгнула с подоконника, бросаясь навстречу…  — Мама! — Андромеда на мгновение замешкалась, но всё же достаточно быстро пришла в себя, чтобы подхватить на руки девочку, крепко прижимая к груди. Мама. Её назвали мамой. Время от времени ослабевавшая уверенность, что всё получится, что решение принять предложение Грюма было правильным, вернулась с новой силой. Это её дочь. Андромеда будет матерью. Тед так и замер в дверях, не замечая недовольного взгляда Грюма. Он, конечно, не ожидал полного провала редакции памяти, но такая быстрая реакция была для него сюрпризом. «Мама!» Сердце упало куда-то под желудок, ему показалось, что начинает кружиться голова. Видит счастливое лицо Андромеды — девочка прижимается к ней, утыкается носом в плечо, обнимает за шею. С ней всё хорошо, она рада. «Это только первая реакция. Это только новизна. Ты привыкнешь к этому, » — убеждает он себя. — «Так девочка будет счастлива». Улыбается, чуть ударяя Грюма в плечо, чтобы тот выключил на время суровую физиономию. — Привет, Нимфадора, — девочка поднимает голову, улыбается ему счастливой улыбкой. Тед встречается с ней глазами: у девочки они холодные, серо-голубые, совсем не как у Меды или её сестры — Тонкс чуть вздрагивает от неожиданности, надеется, что девочка не заметит.  — Папа! Я так соскучилась по вам! — тянется к нему. Не понимает, от чего он на мгновение, кажется, отшатывается, но тут же думает — это от беспокойства за неё. — Вы очень волновались? Тётя доктор сказала, я вас напугала… Я больше так не буду, честно-честно!  — Ничего страшного. Главное, что теперь с тобой всё будет хорошо, — отвечает Андромеда, позволяя Теду взять девочку на руки.  — Только я… Тётя доктор сказала, у меня что-то с памятью. Сказала, что от того что я ударилась, я много что забыла. А я не понимаю…  — Чего не понимаешь? — переспрашивает Тед, стараясь скрыть тревогу в голосе.  — Просто в голове очень много мыслей. И в памяти тоже — вроде всего много, а когда что-то пытаюсь вспомнить, всё как-то странно и не до конца ясно. — Мы знаем, — вступает Андромеда, не давая мужу шанса напугать ребёнка. — Ничего, ты скоро разберёшься. Такое случается, — девочка кивает головой, цепляется за рубашку Теда.  — Мам?  — Да, солнышко? — девочка резко поднимает на неё глаза — что-то мелькает в сознании, воспоминание, но она не успевает понять, какое именно — Андромеда на мгновение пугается, что сделала что-то не так. — Нимфадора? — взгляд тут же становится спокойней. — Мам, можно я с вами домой пойду? Мне здесь не нравится совсем, и холодно постоянно.  — Конечно, мы пойдём домой, зайка, — улыбается Тед, когда девочка устало кладёт голову ему на плечо. И чего он только боялся? Обычный ребёнок.

***

Рудольфус слышит её очень хорошо — слышимость в этой тюрьме такая, что хоть оперные концерты проводи. Правда, вряд ли кто-то из выступающих пожелает участвовать в подобном без Империуса. То, что он слышал теперь, напоминало скорее скуление раненого зверя. Беллатрикс не плакала — слёзы кончились ещё до суда, тогда им с Рабастаном удалось хоть как-то привести её в чувства, чтобы с достоинством выстоять перед Визенгамотом — не давать повода думать, будто их разбили совсем. Теперь же брат был где-то в другом конце коридора, а за стеной, казалось бы, совсем рядом, но одновременно с тем так непреодолимо далеко, заходилась болезненными стонами Беллатрикс. Женщина, которая ненавидела его с детства — женщина, которая видела почти все его самые сокровенные тайны, все его полубезумные взлёты и всё равно умудрилась стать ему… другом? После стольких лет обоюдного презрения. Ему вспомнилось, что когда-то, теперь казалось невероятно давно, в Хогвартсе, когда тяжело заболел Сигнус Блэк — все заговорили о его скорой смерти, и сестры, под гнётом слухов, поникли, затихли. Его это очень напугало, он тогда не понял, почему (понял позже, вспоминая, как умирала их с Рабастаном мать), но ему становилось страшно, когда он смотрел на сникшую Беллатрикс — хотелось растормошить её, что он и сделал, с подсознательным опасением, что не сработает. Беллатрикс тогда взвилась, стоило ему приблизиться, у него даже шрам остался. Сигнус выздоровел — прожил после того не долго, но в тот раз выздоровел. А Рудольфус подумал, что пока Беллатрикс Блэк отвечает на невзгоды своей неконтролируемой агрессивной энергией, всё не так уж и страшно. Сейчас Беллатрикс тихо выла, и это капля по капле, медленно, с каждым новым стоном, заставляло реальность въесться в мозг, серым туманом застилая надежду. Он был намерен держаться за мысль, что они выберутся — их вытащит Тёмный Лорд, сами сбегут — но звуки, доносившиеся из соседней камеры вытягивали из него уверенность лучше, чем дементоры — хорошие воспоминания. Он думал, если так будет продолжаться дальше, то он отсюда весьма вероятно не выберется: сил попросту не хватит. Он знал, что если так будет продолжаться дальше, она абсолютно точно сойдёт с ума.  — Белла! — тихо позвал он. Ответа не последовало. — Беллс! — стоны стали чуть тише. — Беллатрикс! — тишина.  — Их нет, Руди, — он замирает. Кажется, в первый раз она упоминает «их» именно как «их», вместе. Рудольфус тяжело вздыхает, но ему вдруг кажется, что с сердца пусть немного, но отлегло. Когда обходишь то, о чем все знают, когда это не упоминается как данное из-за невысказанного страха, чувства вины, опасения, что кто-то резко среагирует — оно становится общеизвестной тайной, тянущей, неприятной. Но вот вещи названы своими именами — и тайна растворяется. — Они мертвы, оба, их больше нет. Никого больше нет, — и снова тихий стон.  — Беллс, — не отвечает. — Дай руку, — между камерами в стене маленькое отверстие, едва можно просунуть ладонь. Рудольфус осторожно тянется к ней, подсознательно боится, что ответа не будет, но через пару мгновений чувствует, как её холодные пальцы сжимают его.  — Никого нет, — повторяет Беллатрикс уже тише.  — Я в это не верю. Пусть они убеждают себя в чём хотят, но я в это не верю. Он не погиб. Не в его стиле уйти так просто и без свидетелей. И я не верю, что она мертва. Они бы не убили её нарочно, Беллс, а случайности, где она пряталась, выйти не могло, — Беллатрикс затихла, слушает его. На какое-то мгновение самому Рудольфусу кажется, что он говорит искренне, уверенно. — Я не хочу в это верить.  — Руди, их нет, больше никого нет, — её голос звучит чуть твёрже, и ему кажется — и он прав — что удалось заложить в неё хоть каплю надежды. Ей не много было и нужно.  — Даже если так, всегда будем мы. Мы выберемся. И они пожалеют, что посмели вступить в наш дом без приглашения, — он сжимает её пальцы. Она отвечает, кажется, впервые. — Мы выберемся. Им не сломать нас даже Азкабаном, не теперь.  — Мы выберемся, — вторит она ему. Через четыре месяца глава отдела тайн, Август Руквуд, наконец находит способ пробраться в Азкабан на свидание с заключёнными так, чтобы не вызывать подозрений. Информация, что у него имеется, не так обширна, слишком много в этом деле не доступно его ведомству. Но и того достаточно. В тот вечер Рудольфус в первый раз со дня ареста слышит смех Беллатрикс, он разносится эхом по всему Азкабану. Звук отдаёт безумием, но Рудольфус этого не замечает — как никогда не замечал и в себе. Держит её за руку и засыпает сидя, уткнувшись лбом в холодную каменную стену — впервые с ночи ареста на его губах играет тень улыбки. Впервые он действительно верит, что они выберутся.