Her home

Корво Аттано совсем не художник, он убийца, и ее портрет он пишет кровью. Буквально. Липкими алыми каплями на своем клинке, затхлостью благовоний в храме Чужого, Белизной кости амулетов, нашептывающих о безумии, ведь это то, что дается ему лучше всего. Во славу ее, новой императрицы, когда-то совсем маленькой девочки с неровно подстриженными волосами и угрюмым взглядом. А теперь совершенно неузнаваемой — ослепительно красивой и отстраненной на фоне остальной знати. Одетой в черное, ведь вся Карнака скорбит. Его дочери. Она кровь от его крови, плоть от плоти, ее взгляд на коронационных плакатах как открытая рана, и Корво заливает улицы багрянцем, оставляя позади себя выпотрошенные словно рыбины тела. Это те, кого больше не хватятся. Те, что посмели бунтовать против нее, те, что хотели причинить Эмили вред. Ее — а значит, и его — враги. Он переступает через них легко, бесшумно, подобно тени, но внутри бьется отчаяние — разве это то, чего она хотела? Разве это все, что он способен дать ей? Разруху и потоки крови на камнях мостовых вместо сытого, спокойного королевства и золотой короны в придачу? — Эй ты! Ты! — его все же замечают, один из угрюмых верзил, стражник с печатью вырождения на лице. — А ну выходи на свет. Покажи себя! Нельзя, чтобы кто-то узнал его. Корво пятится назад, ныряет в самую тень стены, становясь частью ее, и метка на тыльной стороне ладони оглушительно горит, отдаваясь дрожью в пальцах, словно в нее ткнули раскаленной кочергой. Но эта боль пройдет, ее можно вытерпеть. На самом деле вытерпеть можно все. Даже смерть. А он заплатил Чужому сполна. От надоедливой стражи — после недавнего убийства прямо в тронном зале на глазах у молодой императрицы — теперь не так-то легко избавиться. Они готовы вцепиться в любого, кто кажется им подозрительным, и Корво на мгновение прикрывает глаза. Отрешается от тревожных мыслей, от шума города, и окружающий мир линяет, теряет краски и запахи. Звук сирены стихает, делаясь не громче биения сердца. От человека в нем осталось так мало, вместо тела — десятки черных крыс, копошащихся в куче, вместо мыслей — кромешная тьма, заполненная бесконечным голодом и гниением чумы. — Тьфу ты, показалось... Вот же мерзость какая! — стражник брезгливо морщится при виде крыс, боязливо тыкает в них острием шпаги, но подойти ближе боится. Он знает, что будет с ним, если они разом накинутся. Если Корво накинется. Сотни крошечных зубов обглодают человеческие кости за пару секунд, даже убежать не успеешь. — Огнем вас травить надо, — но крысы уже привычная деталь Дануолла. Их развелось столько, что за век не истребить, и здесь стражнику делать больше нечего. Он сплевывает в сторону месива из копошащихся тварей и разворачивается. — Выключи сирену, идиот! В голове от нее звенит. Он уходит, не оглядываясь, и потому не может увидеть, как десятки черных пушистых телец собираются в одно, смутно напоминающее силуэт человека. Искореженный, зыбкий. А затем тень мерцает, исчезая в одном месте, и возникает уже за стеной дворца, как раз возле балкона императорской спальни.

***

Эмили не спит. Она сидит за столом, сплошь заваленным бумагами, пыльными книгами и свитками с неподписанными приказами — все это теперь ее бремя. Обхватив плечи руками, словно боится рассыпаться, смотрит куда-то в темноту, Туда, где напротив здоровенной кровати, измятой и не заправленной уже много дней, висит его портрет. Соколов никому не любил льстить, и Корво Аттано на его картине точно такой, каким был при жизни. Может, разве что слишком угрюмый, хотя когда-то он умел улыбаться. Для Эмили — да. Но она всегда любила этот портрет, и оттого особенно больно видеть его здесь, в святая святых, ее спальне. Сейчас, когда Корво мертв. Эмили вздрагивает, заходясь в немом плаче, а он больше не может ничего сделать. Разве что приложить ладонь к стеклу с другой стороны окна, словно дотрагиваясь до ее хрупкого плеча. Словно успокаивая, как в детстве. Тише, детка, тише, папа с тобой... Она повторяет одно и то же, и ему даже не надо прислушиваться. Корво знает, что она шепчет, срываясь на стон. — Корво...Корво...Корво... Корвокорвокорво... — сливается в единый гул. Его имя, разбитое эхом, не может исправить ничего. Не может вернуть его обратно, сколько ни повторяй, но ранит сильнее острых клинков. Потому что не по телу, а в самое сердце. — Ты больше ничем не сможешь помочь ей, — Чужой шепчет в его голове. В его голосе, обычно таком ироничном, сочувствие. — Ты сделал все, что смог, Корво. — Да, — кивает он, убирая ладонь со стекла и разрывая незримый контакт. Рука все равно чувствует тепло тела Эмили, это то, что больше не вытравить из памяти. Оно остается даже тогда, когда все остальное утеряно. Это воспоминания о той ночи, самой длинной ночи в году, когда она сама пришла к нему в постель, когда по собственной воле поцеловала его, своего отца, а затем предложила себя. — Корво, пожалуйста... Корво... — Эмили больше не звала его отцом, она целовала его так, словно он был для нее всем — любовником и божеством. И гладила по лицу — самыми кончиками пальцев по шраму — с нежностью. — Не оставляй меня, Корво. Никогда. Пообещай мне это. Ее прикосновения жгли словно огонь, но он не мог оттолкнуть ее. Может, потому что сам хотел этого? — Со временем ее боль утихнет, — голос Чужого гнездится в его разуме, и мысли для него, что открытая книга. — Однажды она поймет, почему ты сделал это. А твоя? Что будет с тобой, Корво? — А разве есть разница? — пожимает плечами Корво. Действительно, какая, если он уже считай что мертв. И стал не больше, чем горькой памятью для той, кого любит сильнее всего. — Моя жизнь всегда принадлежала ей. Ничего не изменилось. Он бросает последний взгляд на Эмили, жалея, что не может обнять ее и утешить, и соскальзывает вниз с балкона, в темноту парка. Зыбкой дымкой крадется мимо стражи, и сердце Джессамины, закованное в железный панцирь, шепчет ему о чужих мыслях. Он должен услышать каждую, потому что пообещал Эмили, что будет заботиться о ней. Даже тогда, когда его нет в живых.

***

Корво Аттано не художник и больше не Защитник Дануолла. Всего лишь призрак, убийца, и свое признание в любви он пишет кровью. Он бродит по городу, прячась среди теней и сам став ею, он знает имена всех тех, кто осмелился бросить вызов Эмили, дочери Джессамины Колдуин. Возможно, это не то, что следует предлагать своей императрице, своей дочери и своей безумной любви. Но это то, что у него получается лучше всего.