Her home

Для нее он обречен превратиться в божество. Так случается, рано или поздно. Ты растешь, и вместе с тобой растет что-то внутри. Оно странное и донельзя уродливое, расползается по внутренней поверхности грудной клетки, обвивает ребра и сдавливает. Крошит и ломает кости. Забивается в легкие, мешая дышать. Это любовь. Самая настоящая. Самая искренняя любовь всех женщин из рода Колдуин, способная на любые поступки. Смерть, измена и ложь — это мелочи по сравнению с тем, на что способна пойти Эмили. И есть только одна проблема — он ее отец. Он мой отец, — отчаянно думает Эмили, бродя по крышам Дануолла. Она пересчитывает собственные шаги: десять тысяч восемьсот тридцать пять, десять тысяч восемьсот тридцать шесть… Как будто это позволит боли в груди стихнуть. Это все ложь. Стихнет она только, если Эмили рванется вниз, птицей, чтобы распластать свое тело на ступеньках храма далеко внизу. — Он мой отец, — она повторяет это отчаянно, громко и быстро, как будто кто-то станет подслушивать ее. Как можно любить собственного отца такой уродливой любовью? Как можно вообще думать о нем, когда их связывает общая кровь. Это не дает ей спать по ночам, не дает дышать, не дает успокоиться. Это словно крошечная ранка, внутри которой поселилась зараза, и она все время растет, ширится, захватывая тело исподволь. — Он мой… Ей даже выговорить это больно. Слишком больно. Поэтому слова так и остаются на ее губах, и она отчаянно трет рот, как будто так можно избавиться от наваждения. А потом делает еще один шаг, десять тысяч восемьсот тридцать седьмой. Прямо в Бездну. — Здравствуй, Эмили, — голос Чужого звучит внутри ее головы и извне. Он везде. Все это пространство состоит из пустоты, обломков костей и его голоса, чуждого, темного и… странного. — Ты стала частым гостем здесь, не так ли? — он не предполагает на самом деле. Просто смотрит на нее, наклонив голову, и в отблеске синего его глаза кажутся еще чернее, чем обычно. Сплошная темнота и любопытный взгляд, наполненный жестокостью насмешки. В этом весь Чужой. Он не человек, и сейчас это особенно заметно, пусть его тело и напоминает человеческое. Внутри он все та же пустота. Бездна. — Да, — Эмили закусывает губу и наклоняет голову. Ей нечем оправдаться, потому что он видит ее насквозь. Но она не делает ни единого шага, когда Чужой исчезает и возникает уже рядом с нею, так близко, что их лица практически соприкасаются. Его оболочка такая хрупкая, холодная, что напоминает бумагу, которую легко смять в кулаке или разорвать, проткнув насквозь. Его кожа — это истлевшая шкура доисторических китов, его рот — пасть, заполненная треугольными клыками, его глаза темнее океана под Дануоллом. Она просто смотрит на него, когда он дотрагивается до ее щеки, проводя холодным пальцем, оставляя след из мурашек на коже и ноющую тоску в груди. — Так проблемы не решаются, — качает Чужой головой, и в его голосе звучит легкий отзвук сочувствия. Он словно колеблется, зависнув над нею, над Бездной, над всем временем, которое здесь не больше чем воспоминание. — Ты же знаешь. — Я знаю, — выдыхает она, закрывая глаза. —Просто дай мне это, пожалуйста… — Хорошо, — соглашается Чужой, и она слышит треск костей. Он меняется. Они связаны больше, чем просто обещанием или клятвой на крови. Они связаны Меткой. Обугленная отметина, черная, словно нанесенная тушью, прожгла ее ладонь и навсегда поселилась там. И она же пульсирует сейчас, загоревшись ослепительно-белым, прошивает болью руку насквозь. Но Эмили улыбается сквозь слезы. Она открывает глаза и видит перед собой Корво. Ее отца. Ее уродливую любовь, которая никогда не сбудется, не станет реальной там, но она существует тут. Он смотрит на нее черными глазами, в которых плавает Бездна, и ей хочется прижаться к нему. Забраться под кожу и спрятаться там. Еще ближе и ближе. Поселиться в его грудной клетке рядом с розоватым сердцем, перегоняющим кровь по венам, и слушать, как оно мерно стучит. Стать частью его. Той, от которой он никогда не избавится. Корво целует ее и берет на руки, несет на трон и опускает там, на обломки здоровенных костей, напоминающих не престол, а жертвенник. Он выпивает ее досуха, раз за разом, все дыхание, которого почти не остается даже, чтобы выдохнуть, слизывает поцелуи с губ, оставляет цепочку зубастых отметин-укусов на шее и груди. — Отец, — стонет Эмили, замыкая на его обнаженной спине ноги в замок. Она цепляется за него так, словно их уносит бурным потоком в океане, словно он единственное, что позволяет ей быть реальной. Словно он сам реален. — Еще, пожалуйста, еще… — она захлебывается от потока ощущений, и мир меркнет, гаснет холодный свет Бездны, и единственное, что держит ее — это его глаза. Черные. Бездонные. Чужие.