Tutto e lecito.

Эцио с Николло уже вовсю мчались витиеватыми улочками вечернего Рима, по которым все еще сновали жители, пока, наконец, не свернули на широкую площадь, что располагалась близко к мосту-переправе на другой берег Тибра. Этот район не считался роскошным, но и аристократов тут было достаточно. Например, тех, которые более комфортно себя чувствовали в окружении относительного спокойствия и даже некой простоты по сравнению с вечно шумным и переполненным людьми центром. Именно в этом районе и находился дом Алессандро Гарспано, убитого молодого торговца, по совместительству банкира, очень смышленого молодого человека и одного из самых ценных союзников Ордена. На скаку, не останавливая коня, Эцио спрыгнул с лошади и резко толкнул деревянную дверь дома Гарспано. Та со скрипом медленно отворилась и остановилась на середине проема, предоставляя взору угнетающую тьму. Тихо, как в гробу. Здание пустовало. А еще совсем недавно, Эцио готов был поклясться, тут слышались разговоры, смех, проводились редкие приемы важных лиц… Аудиторе с нарастающим волнением решительно зашел внутрь, но тут же, перешагнув порог и ступив в кромешную тьму, чуть обо что-то не споткнулся. - Ну, что там? – подоспел Николло с источником света, благодаря которому тьма в помещении постепенно рассеивалась. Эцио опустил голову, пытаясь разглядеть, на что он только что покусился наступить, а после – нахмурился: тело юной девушки, распростертое на полу. На ее лице оставил свой отпечаток ужас, глаза беспристрастно были обращены к потолку. - Мда, меня предупреждали об этом, - Макиавелли сделал шаг вперед, освещая слабым светом помещение. Прихожая находилась еще не в таком плачевном состоянии. Но дальше, с каждым шагом, такой уютный этот дом тогда, сейчас он выглядел все угнетающим. Здесь произошел настоящий погром. В гостиной, соединенной с небольшой столовой, среди опрокинутого широкого стола, разбитыми вазами и прочими безделушками, перевернутыми креслами, стулом без ножки, вываленными папками со всякими бумагами и документами, которые лихорадочно были разбросаны по всей комнате, лежали мертвые тела с перерезанными шеями – прислуга, которая помогала Гарспано содержать дом. Но на одном теле было все-таки больше ран, чем на других – Эцио сразу узнал старого Эрнесто, который опекал и заботился об Алессандро, как о собственном сыне. Вероятно, старик, даже после смерти сильно сжимающий ножку от того деревянного стула, решил тогда оказать сопротивление, за что поплатился и был убит не менее жестоко. - И это мы еще не поднимались на второй этаж, - потрясенно пробормотал Николло, который тем временем поспешил закрыть дверь от посторонних глаз и сейчас совершал по комнате «обход», поочередно зажигая лампы. Вскоре помещение наполнилось приятным мягким светом, создавая поразительный контраст с самой развороченной комнатой и мертвыми холодными телами. – Алессандро должен был быть там. Эцио смерил Макиавелли непонятным смешанным взглядом, аккуратно переступая распростертые тела, внимательно рассматривая обстановку, и подошел к раскуроченным документам, небрежно разбросанным по полу. Счета, официальные письма, заявления, контракты, договора продажи, обмена, списки… все, что было связано с торговлей и банковским делом. Дальше пошли уже личные письма к некой синьоре Сильвии ди Пьетро. Да, как-то раз Алессандро ненароком обмолвился об этой даме, с которой их связывали взаимные чувства. Ну уж нет, Эцио не станет читать личную переписку. - Между прочим, тут поступили так же, как и с теми тремя, отравленными, - произнес Николло, осматривая многочисленные раны несчастного Эрнесто. - Всю прислугу тоже убили? - Да, в порядке вещей, - пожал плечами Макиавелли. Но было видно, что удручен он сложившейся ситуацией не меньше самого Аудиторе. - Зачем портить имущество, если цель стоит одна – убийство? - Чтобы.., - начал было Эцио, которого тут же перебили. - Чтобы ввести в заблуждение и свалить все на обыкновенное ограбление с тем же убийством, я все понимаю. Конечно, более толковые смогут заметить вот эти недешевые часы, что всего лишь наполовину разбиты, - Николло легонько подвинул носком туфля лежащий на полу небольшой «футлярчик» с механизмом, который еще совсем недавно показывал время, – ведь за них на черном рынке можно получить неплохую сумму. Тем более в такой оправе. В этом иногда и был Макиавелли. Сам ставил вопросы, сам на них и отвечал. И порой, Аудиторе как раз и забывал эту его особенность. - Но мы-то знаем, - продолжал Николло, - это дело быстро замнут, как и с делами тех троих, которых отравили. А отправят сюда самых бестолковых «расследователей». И куда мир катится? – но этот вопрос уже был чисто риторическим. Поднявшись с пола, Эцио сделал шаг вперед – послышался треск стекла. Большое зеркало в красивой расписной раме теперь было безнадежно разбито вдребезги. Заново оглядевшись, да Фиренце прошел через весь хаос, царивший в комнате, к небольшому серванту, которого настигла та же участь. Но после, его взгляд наткнулся на единственную вещь, по крайней мере не познавшую руки вандала. На высоком маленьком столике, что в свое время служил подставкой для изящной фарфоровой вазы, сейчас безнадежно разбитой, лежал небольшой кусочек пергамента. Небрежным почерком, буквы которого плясали-скакали вверх-вниз, было нацарапано всего лишь несколько строчек:

«Трое – ничто. Четвертый – дополнение. Amicus Plato, sed magis amica est veritas* Смотри два раза – и поймешь»

- Николло, поднимемся на второй этаж, - Эцио, до сих пор сжимая записку, махнул рукой, призывая Макиавелли идти следом за ним. Они поднимались по деревянной лестнице, каждый шаг отдавался тихим скрипом. Проходя по коридору, минуя двери, иногда распахнутые – как Николло не замедлил выяснить, внутри комнат тоже было все перевернуто, на полу в одной из помещений лежало тело девушки-служанки – Эцио направился прямо к комнате Алессандро. Она находилась в самом конце небольшого коридора. Дверь была закрытой, но тут же поддалась, без единого шума позволив непрошеным гостям войти внутрь. Тут, на удивление, разрушения были меньше всего. Лишь перевернутый стул, который ранее занимал свой придвинутый пост у письменного стола. И все. В конце комнаты находилась двухместная кровать с балдахином. А на ней, казалось, спокойно возлежал Алессандро. Широко распахнутые глаза будто не могли поверить в происходящее; глубокая кровавая полоса проходила вдоль всей шеи. В руке Гарспано холодным тоном отсвечивал окровавленный нож, темно-алые струйки крови, ранее стекавшие ему на руку и простыни, уже успели засохнуть и покрыться корочкой. - Хм, продумано весьма умно. В таком случае все свалят уже на самоубийство, - нарушил тишину Николло. - И на этом имя Алессандро, его репутация и репутация его семьи будет запятнана и опорочена, - с сожалением кивнул головой Аудиторе, который внутри чувствовал зародыш болезненного ощущения. Алессандро он знал относительно недолго, но за это время успел с ним сдружиться. Живой ум юного банкира нередко помогал находить выход из ситуации, да и сам Гарспано часто делился с Эцио своими переживаниями, историями, доверием. И вот, на тебе… Ассасин протянул руку к лицу молодого человека, и, будто колеблясь, медленно закрыл тому глаза: – Покойся с миром, друг… Теперь уже Алессандро, казалось, действительно спал. Эцио поднялся с кровати и вновь огляделся. На столе из дорогого дерева по бокам аккуратной стопкой лежали бумаги. Вроде бы все по-старому, все, как всегда. Но Аудиторе все же решил подойти. У одной из стопок документов, вновь сложенный вчетверо, ненавязчиво лежал клочок бумаги. Торопливо его развернув, итальянец быстро пробежался взглядом по набросанной тем же небрежным почерком двум единственным строчкам:

«Cui bono?* Жаль Алессандро».

- Что за бред?.. – тихо, так, чтобы его случайно не услышал Макиавелли, прошептал Эцио, вновь и вновь перечитывая послание. - Думаю, мы уже тут все увидели. И это еще одно доказательство того, что Чезаре здесь, - подошел Николло в тот момент, когда Аудиторе торопливо прятал вторую записку. – Что там? - Ничего. Пока ничего. Макиавелли смерил итальянца пытливым взглядом, а потом глубоко выдохнул: - Нам тут уже делать нечего. И да Фиренце в качестве согласия лишь кивнул… Всю дорогу обратно они проделали в полном молчании, каждый погруженный в свои размышления и введя лошадей в обычный спокойный шаг, вовсе не опасаясь безлюдных улиц ночного Рима. Макиавелли пребывал не в больно радостном расположении духа. Эцио ехал, уставившись пустым взглядом в темную гриву вороного коня, лишь изредка поглядывая на дорогу. Он все думал насчет этих записок, параллельно прокручивая и воспоминания об Алессандро. Еще одни хорошие воспоминания, которых, увы, по воле-неволе становилось в этой жизни все больше и больше, а вот дорогих ему людей постепенно оставалось меньше… - А ты все читаешь…, - с уставшей усмешкой проговорил Эцио, когда в главном, как он думал уже пустом, зале застал Кьяру, уютно устроившуюся в кресле и читающую книгу. - Привет, Мастер, - девушка подняла на него глаза и ответила легкой улыбкой. - Уже поздно, а тебе завтра на задание. Я посоветовал бы выспаться… - Не беспокойтесь. Вы же знаете, что я всегда выполняю задания хорошо. - Да, - Эцио кивнул, задумчиво всматриваясь в улыбающееся лицо Кьяры. А затем продолжил: - Ты делаешь успехи, и меня это радует. Не только в выполнении заданий, даже в ведении боя. Ну, и сейчас я вообще рад, что у нас с тобой уже не такие натянутые отношения. - Простите, что тогда… - Все нормально, - жестом остановил девушку Аудиторе. – Что было, то было, - флорентиец перевел взгляд на камин, в котором мерно и успокаивающе трещали поленья, обласканные небольшими языками пламени. Сейчас все так запутано… Но ведь всегда есть выход, даже в самой сложной и, казалось, закрученной ситуации. Главное лишь правильно смотреть… и видеть. - Мастер…, - из пелены раздумий постепенно вывел Кьярин голос. Но взгляда от огня итальянец так и не отвел. – Что те.. вас тревожит? - Пустяки. Просто был тяжелый день. - Вы посещали лекаря? Помните, он вас просил к нему заглянуть… - Лекаря?.. Точно… Нет, я у него не был. Да и вряд ли к нему нагряну. Я себя прекрасно чувствую, а без причины ходить по врачам нет желания… Но спасибо… за то, что тогда за мной смотрела, когда меня подкосило… Мне было очень приятно… - Мастер…, - по голосу была слышна улыбка, - я понимаю и…, - рыжеволосая вмиг оказалась за спиной Аудиторе, мягко положив руки ему на плечи. От неожиданности он вздрогнул, но девушку не оттолкнул. Тонкие пальцы почти невесомыми касаниями проехались по рукам итальянца, остановившись на наручах, изучая на них вычурные металлические узоры. – Эцио, я… Аудиторе повернул голову. Огонь тенями играл на милом личике Кьяры, но… Сейчас в ее взгляде было столько смешанных и противоречивых чувств. Такая забота, нежность и в то же время тревога. Но причиной этого беспокойства, похоже, явно было не здоровье. Рыжеволосая хотела что-то сказать, но потом все передумывала, а когда, наконец, решилась… Внезапный, приглушенный шум прервал все слова. Потом к шуму примешался и легкий стук в окно. Эцио насторожился… а затем рванул прочь – по коридору, что вел на самый верхний этаж, к «черному входу» с крыши. Какого черта?! Как они?.. Как он, как он сам, не удостоверился в безопасности? Почему невнимательность его теперь настигла? Сверху. Эцио рывком открыл дверь, о которой, кроме членов братства по логике никто не должен был знать. И никто о ней не знал и раньше. Тогда почему сейчас?! Итальянец остановился, прислушиваясь к ночной тиши спящего Рима. Кое-где лаяли собаки, где-то внизу переговаривались люди, но шум… Повторился. И доносился с западного крыла. Эцио поспешил туда, спрыгнув на черепицу, которая тут же отозвалась глухим звоном. И… все замолкло. Но и сразу же повторилось – в небольшое окошко будто продолжали тихо колотить, а еще, ко всему этому, прибавилось и пыхтение. - Какого… черта, - Аудиторе, живо обогнув очередную «башенку» Убежища, резко остановился, заметив на краю выступа человека, судорожно хватающегося руками за темную черепицу. Видимо, это он ногами, силясь за что-то опереться, и долбил в небольшое окошко. Почувствовав приближение итальянца, человек поднял на него взор. И Эцио его узнал. Франческо – бывший ассасин-новобранец, некогда изгнанный из Ордена за непослушание и нежелание чему-либо учиться. Потому и не странно, что сейчас, не имеющий достаточно навыков для карабканья и «марафона» по крышам, он в любой момент уже грозился отдать душу Богу. - Что ты здесь делаешь?! – да Фиренце, пока еще смутно догадывающийся о причине пребывания здесь Франческо – но даже эти причины были неутешительными – все же поспешил на помощь горе-рекруту, однако… Франческо злорадно усмехнулся, руки его вдруг замерли, на пару секунд отыскав какую-то опору. - А, Эцио Аудиторе… да Фиренце. Мастер, - перекривлял он слово. – Теперь у меня другой хозяин, который чтит меня лучше, да еще и платит. - Борджиа, - процедил ассасин, останавливаясь перед выступом и смотря сверху вниз на Франческо, который, казалось, уже сдался и бросил всякие надежды на свое спасение. Но он продолжал ухмыляться. - Борджиа. Жаль, конечно, что сейчас я не владею достаточно хорошими навыками лазанья – так бы быстро скрутил тебе шею. - Ты тогда не особо желал учиться. - Хах, ты прав, как всегда… Как всегда вечно прав… Мастер, - и Франческо скривился так, будто только что откусил лимон. – Но… я так понимаю, сейчас мненадо выбирать из двух смертей, верно, – это было больше утверждением, нежели вопросом. – Жалко, конечно, что сейчас умрет тот, кто знал сюда дорогу, кто знал, где ваше чертово логово... Хозяин будет очень недоволен… Очень недоволен!.. Но как-то это да переживет. А мне… ты понимаешь, что смерти от твоей руки я предпочту смерть от дороги. Она не так противна, - теперь же его улыбка более напоминала хищный оскал. - Твое право, - Эцио подошел ближе, всматриваясь в так изменившегося Франческо. А потом резко схватил его за руку, хотя бы на пару секунд стараясь задержать еще в этом мире. - Но прежде, чем ты примешь смерть, я хочу, чтобы ты ответил: раз ты, возможно, осведомлен о делах своего нового господина, почему сейчас вдруг он оставляет послания после своих преступлений? Раньше он убивал без «любовной переписки». - Ох, Эцио Аудиторе… Ты действительно думаешь, что мой господин настолько наивен, чтобы посвящать меня во все свои планы? Но я все-таки что-то да знаю. Хоть знаю не всё, однако о посланиях… О них могу сказать, раз жить мне осталось от силы минут пять, а может, и меньше. Послания оставлял не он, не мой хозяин. Да и кому это на пользу?.. Я ответил на твой вопрос, - и с этими словами он отнял одну руку и резко дернул вторую, освобождая ее от хватки Эцио. А после – полетел вниз, распростертый на дороге и навсегда замерев с такой же злорадной ухмылкой. - Эцио, что..? - Ничего. Спокойной ночи, - рявкнул Аудиторе, и, оставив удивленную Кьяру позади, поднялся в свою комнату, громко хлопнув тяжелой дверью. Чезаре, которому уже доложили о «внезапном самоубийстве» Алессандро Гарспано и кончине «доброго христианина» Франческо Альбанезе, с самоуверенной ухмылкой вновь глядел в ночное небо. - Alea jacta est, Ezio.* _____________________________ * Amicus Plato, sed magis amica est veritas (лат.) – Платон мне друг, но истина дороже. * Cui bono? (лат.) – Кому на пользу? * Alea jacta est, Ezio (лат.) – Жребий брошен, Эцио