Tutto e lecito.

— Я сделала все, что ты просил, — эхо уверенных шагов билось о каменные стены коридора. Еще кто-то торопился позади. – Все, что ты просил! Погоди, Чезаре! — Во-первых, — мужчина резко остановился, крутанулся на каблуках и схватил поспевающую позади девушку за руку, встряхнув и притянув к себе, - то, что вы просили. Вы! Я тебе не оборванец с рынка! И не Чезаре, а мессере! Герцог Валентинуа и Романьи, принц Андрии и Венафро, граф Дуа, правитель Пьомбино, Урбино и Камерино, гонфалоньер и генерал-капитан Святой матери церкви. Тебе ясно, девка? — прорычал он и с силой отпихнул ее к стене. Затылок от души пришелся о холодный камень. Борджиа презрительно скривился, бросив что-то на испанском, и зашагал дальше. — Но Чез… мессере, — она поспешно исправилась, подождав пару секунд, пока голова перестанет кружиться, и побежала следом, — вы мне обещали! Вы ведь мне обещали! Постойте! Чезаре зарычал, снова останавливаясь: — Да заткни ты ей пасть, Микелетто! — Но мессере, вы ведь.., — крепкие руки сильно прижали к себе, пальцы сжались на горле, из-за чего стало трудно дышать. Рот раскрылся, инстинктивно хватая воздух. — Так. — Борджиа остановился. – Так, хорошо. — Он сделал глубокий вдох и выдохнул, про себя считая до десяти. Он был разозлен. Нет, он был в ярости. И даже сам не мог найти причины своего гнева, казалось бы - ведь чертов флорентийский ублюдок наконец пойман. А теперь эта рыжая шавка еще что-то от него требует? От самого Чезаре Борджиа, благодаря которому она и выжила? Голова раскалывалась. — Иди сюда, — герцог вышел к освещенной нише, кивком подзывая к себе Микелетто. Как только верный слуга вышел на свет, Чезаре заметил раскрасневшееся от нехватки кислорода лицо Кьяры. Неплохой контраст с ее волосами. И покрасневшие глаза, пунцовые губы — ох уж эти бабы, ревут по каждому поводу и без. — Отпусти ее, — приказ был исполнен. — Мес…сере… Я все.., — она пыталась отдышаться. — Закройся. — Господи, пусть она заткнется. — Вы говорили, что… — Я сказал закрой рот! — раздался треск пощечины. Ну пожалуйста, Господи, разве он многого просит? Голова Кьяры мотнулась в сторону, ноги подкосились, и она бы сползла вниз, если б не руки удерживающего ее Микелетто. — Вот, славно. Давай сейчас выясним все раз и навсегда. Ты ведь хочешь узнать насчет того нашего разговора, так? — Да, обещания. Чезаре саркастично улыбнулся. — Это было не обещание, тупая курица. С твоей стороны это было обязательство, а с моей — вариант подумать, всего лишь, — он видел, как выражение на лице Кьяры менялось, с каждым разом приобретая новые оттенки. — А ты думала что? Если б я каждый раз выполнял все то, что обещал, я давно был бы мертв. И как Чезаре, и как Борджиа. — Вы… Ты… Что с моими родителями, ублюдок? Что с моей семьей? Что ты с ними сделал? — На глаза Кьяры постепенно наворачивались слезы, взгляд и сжигал, и умолял. Герцог спокойно и даже устало улыбнулся, отмечая про себя, что довольно забавно наблюдать за Кьярой. Пульсирующая боль в голове постепенно успокаивалась. — Ничего такого, о чем потом можно было бы жалеть. — То есть… они… с ними все хорошо? Ты их отпустил? Чезаре бросил на итальянку выжидающий взгляд, но девушка взгляд выдержала. — Кьяра, — ладонь нежно огладила щеку, — Кьяра, Эцио Аудиторе пойман, ты молодец, все довольны и счастливы. Разве тебе этого мало? И ты ведь знаешь, как я люблю свою семью. Я вообще считаю, что семья — это самое важное, это те люди, которые не отвернутся, если даже тебя отвергнет целый мир, — большой палец очертил контур припухших губ. — Семья — это и есть весь мир. Мир против мира. И эта малая сила на самом деле является могущественнее, чем все войска, когда-либо маршировавшие по земле, — пальцы осторожно убрали со лба выбившуюся рыжую прядь. — Я ценю семью. Я знаю, что такое семья, и в ней моя сила. Так неужели ты думаешь, что я посмел бы отказаться от своих убеждений и причинить вред чужой семье? — он понимающе улыбнулся, заправив прядь за ухо. — Так ты.., — на лице появилась обнадеживающая улыбка. - Нет, думаю, ты бы не посмел. — Посмел. — Чезаре засмеялся, восторженно, ликующе, словно только что взял очередной город. — Я посмел, Кьяра, еще как посмел! В момент лицо итальянки исказилось от горя, взгляд уткнулся в точку на стене, рот раскрылся, но оттуда не вылетело ни звука. Только спустя пару секунд она смогла прошептать: — Но как же твои убеждения? — Это не моя семья, Кьяра, не моя. Другие семьи мне безразличны, и эта могла бы помешать интересам моей семьи. Они много знали. — Они не знали ничего, проклятый ты ублюдок! — Чезаре констатировал, что началась истерика. Голос Кьяры сорвался. — Они знали то, что ты работаешь на меня. Этого уже достаточно. Я сдерживаю обещания, только когда мне это выгодно, перестань быть наивной дурой. — Мама… Папа, мой брат… Как? Как ты их убил? — девушка шипела и не оставляла попыток вырваться из хватки Микелетто. — Матери свернули шею, отца задушили гарротой, брата — шустрый малый, быстро бегал, — утопили в Тибре. Правда ведь, мы на все идем ради своей семьи? — Сволочь… тварь, лживый подонок! — итальянку душили рыдания, слезы уже, не прекращаясь, стекали по щекам, однако она никак не желала разреветься на глазах у Борджиа. Она старалась смотреть прямо в глаза этому монстру, которого больше всего на свете сейчас хотела разодрать в клочья. Щеку словно обожгли — на нее обрушилась очередная перемена его настроения. — Хватит жевать сопли, меня это раздражает. И я тоже благодарю Микелетто. Он облегчил мне работу. — И как давно они мертвы? — Спустя полторы недели после того, как мы договорились. — … что будет с Эцио? — А это уже не твое дело, красавица. Все узнала? Мне пора. Ей-богу, ты мне надоела. — Ну и ублюдок же ты, — резкая боль пронзила ключицу. Кьяра не смогла сориентироваться, что произошло. От шеи вниз к ключице проходил глубокий порез. Острая сталь блеснула перед глазами, и итальянка похолодела от ужаса, когда от острия лезвия до глаза оставалось расстояние буквально в пару миллиметров. Слизистая тут же пересохла, и глаз неприятно защипало. Но дернуться сейчас было под страхом смерти. Или под страхом потерять глаз. Сердце бешено колотилось о грудную клетку. — Слышишь это, Микелетто? И я нет. Тишина. Желанная, божественная тишина.., — Чезаре радостно воскликнул и даже прикрыл глаза. — Я не ублюдок, рыжая потаскуха, а твой мессере. Еще одно слово — и будет грустно, если твой прекрасный глаз внезапно окажется в желудке одной из собак. Кьяра знала, что он не шутит. — Вот и молодец, — кинжал вернулся в ножны. Чезаре развернулся и пошел прочь; тихий голос, напоследок окликнувший его, уже менее раздражал: — Я думала, вы рыцарь, мессере. Я думала, вы знаете, что такое честь. — А я не думал, что ты окажешься такой шлюхой. Не тебе мне о чести говорить, — эхо ударилось о стены. — Делай с ней, что хочешь, но избавь ее от меня, Микелетто. — С радостью, мессере. Пойдем, Кьяра. Я помогу тебе бежать. Звуки шагов стихали. За Чезаре с силой захлопнулась дверь. Он понял, что надо жалеть свои нервы. Бабы в истерике – сплошная боль, от них одна морока, и всем надо тыкать кинжалом в глаза, так эффективней – вот что он еще понял. — Ты убил их. — Я думаю, вряд ли ты хочешь обсуждать приоритеты и жизненные принципы, — Кьяру грубо оттолкнули к холодной стене, чуть придерживая за плечо. — Была бы ты умнее, не смогла бы настолько надоесть мессере и, возможно, сейчас гордо бы расхаживала по Виа дель Корсо, красуясь нарядами перед другими и выбирая себе состоятельного мужа. Ты ведь не такая глупая, какой хочешь казаться. — Я предала людей, я потеряла семью, — потерянно бормотала Кьяра. — Ты бы потеряла семью и так, не предавая Аудиторе и его шайку, посмотрим на вещи трезво. Она запнулась, чувствуя, как к горлу подступает противный ком. — Да-а, это еще неприятнее. Внутри жжет, правда? — Микелетто поднес кулак к груди — туда, где билось сердце. — А знаешь, что еще хуже? Ты предала и потеряла себя. Тебе не очиститься от этого позора. От себя не убежать. Каково это — потерять все в один день? — Замолчи. Закрой рот, — шипела она сквозь слезы, буравя верного пса Чезаре ненавидящим взглядом. Но перед глазами все плыло. — Только мессере может мне приказывать. Любой другой дряни я не позволю так со мной говорить, — Корелья медленно опустил руку, задержав уверенный и до ужаса спокойный взгляд на девушке. Итальянка постаралась взять себя в руки, почему-то ей показалось, что время остановилось. Она осторожно посмотрела по сторонам — в пустом коридоре, кроме них, никого не было. Снова перевела взгляд на испанца, на его руку на ее плече, сделала глубокий вдох, спокойно выдохнула. И побежала. Время снова пошло. Микелетто сорвался с места, проклиная себя за неостожность. Кьяра еще раз убедилась в том, что бегать в платье неудобно. Она выбежала в просторный зал, обставленный, как для замка Святого Ангела довольно скромно. Ей почти удалось увернуться, но простую зеленую ткань с силой дернули на себя. Крепкие руки обвили талию, по залу эхом разлетелся болезненный и удивленный возглас — Корелья отпихнул девушку и зажал рукой кровоточащее бедро. Он схватил итальянку за руку, от души ударяя руку о стену, пока ладонь не разжалась и не выронила кинжал. Микелетто пнул кинжал в сторону, взглядом встретившись со взглядом Кьяры. Он убьет эту сучку. Ей-богу убьет. Ко всем чертям. Глаза бегло осматривали помещение в надежде найти хоть какое-то оружие — до брошенного клинка было не добраться, и Кьяра забежала за небольшой комод, с трудом выдвинув его перед собой, но тут поняла, что загнана в угол. В прямом смысле. Позади нее и справа — стена, впереди — комод и разъяренный Корелья. Недолго думая, итальянка вцепилась в комод, Микелетто вцепился в него с другой стороны. Выждав подходящий момент, она, что есть сил, резко двинула мебель вперед, но прекрасная координация движений спасла испанца от удара по ребрам, он отскочил и вытянул руку, пальцами хватаясь за рыжие волосы. Девушка вскрикнула, машинально поднеся руки к голове. Подведя к стене, Кьяру схватили за затылок и приложили лбом сначала о каменную кладку, а после и о дорогое дерево комода, находившегося напротив. С губ слетел громкий вскрик. — Боевая, сучка, — Микелетто с шумом втянул в себя воздух и взглянул на ногу. Заживет. На нем все, как на собаке заживает, и это заживет. Он усмехнулся, тяжело дыша: — Но ты меня разочаровала. Ничему тебя не научили твои ублюдские дружки. Я думал, будет все интереснее, куда красивее и жестче, — Корелья завел девичьи руки за спину, за запястья держа их в хватке. Итальянка повернула голову — испанец скучающе рассматривал ее лицо и усмехался почти так же, как Чезаре. Прилагается к комплекту? Она плюнула ему в лицо и тут же почувствовала, как под ребра болезненно впивается дерево комода. Он убьет ее. Непременно убьет. Но сперва трахнет. — Тебе понравится, обещаю, — хриплый смех был неприятен, но неприятней всего оказалась рука, задравшая платье и небрежно закинувшая ткань девушке на спину. Кьяра попыталась вырваться, но ее встряхнули и снова приложили головой о дерево. Что-то горячее стекало по лбу. — Убери от меня руки! — Тихо, Кьяра, ночь на дворе, все спят, тс-с-с. — Я буду орать! Эй! Эй, кто-нибудь! — звонкий удар. — Ты и так это делаешь. Бедный мессере, теперь я его прекрасно понимаю. — Что, небось, трахает тебя каждую ночь, да? — язвительный смешок. — А ты, небось, так же орала, когда тебя трахал Аудиторе, да, bella? Тогда я невольно проникнусь сочувствием и к нему. Что замолчала, совесть проснулась? — Она у меня была, в отличие от некоторых. — Опять повторяюсь, обсуждать жизненные принципы, мне кажется, тебе хочется сейчас меньше всего, шлюха, — и Кьяра закричала, с силой сжимая пальцы, которые уже начинало сводить. Острая боль прорезала нутро. Корелья, не дожидаясь, начал грубые ритмичные толчки. — Ну как, нравится? — Микелетто намотал рыжие пряди на руку, с силой заставляя итальянку поднять голову. — Знаешь, я всегда хотел это сделать. С самого начала, как мессере принял тебя. Но мне было интересно, как ты сперва себя проявишь. — Ублюдский… выродок, — шипела Кьяра, глотая слезы и стараясь подавить очередные крики. Но боль была невыносимой, и долго терпеть итальянка не могла. — Ай-ай, какие слова. Тебя это возбуждает, я заметил. Ты — никому не нужная шлюха. Так поверить, так продаться, так отдаться, стольких предать за несколько сотен жалких флоринов и какое-то мнимое обещание, — тяжелое дыхание, за волосы потянули еще сильнее. — Знаешь, сколько еще пострадает по твоей вине, ничтожная дрянь, знаешь? Наверное, надо было тебя сразу в бордель отправить, а не в новобранцы. Там от тебя было бы куда больше толку. К слову, мессере рассматривал такую идею. Кьяра не ответила. Она не могла отвечать, слезы душили, и было ощущение, что внутри все превращается в одно сплошное месиво. Мыслями она старалась исчезнуть отсюда, улететь. Хотелось, чтобы время отмоталось назад – тогда всего бы этого не было. Тогда все было бы по-другому. Да, ее семье нужны были деньги, но она обязательно бы что-то придумала, что-то другое, что-то более спокойное, не ввязываясь в эту историю. Вспомнился Эцио, его лицо, его улыбка и голос. Человек, к которому она привязалась и которого, она могла бы сказать, полюбила. Любил ли он ее? Или был ли хотя бы к ней привязан? Кьяра надеялась, но она бесчестно предала — его доверие и его самого. От этого слезы еще сильнее обжигали кожу. Она ведь хотела предупредить, хотела сказать о том, как… Ее снова крепко приложили о деревянную панель. Еще раз и еще. — Да, от этого позора не очиститься. Но я тебе помогу. Ей показалось, что на мгновение она отключилась, но тут же, к ее разочарованию, пришла в себя. Голос отдавался каким-то гулом, перед глазами плыло, мимо кто-то прошел? Она с трудом повернула голову и не выдержала. — Лукреция! — выкрикнула она. — Лукреция, прошу! Помоги мне, Лукреция! — наполненный мольбой взгляд был обращен к остановившейся светловолосой девушке в темно-синем роскошном платье. Та немного склонила голову к плечу, изучающе взглянула на Кьяру, словно не замечая Микелетто. Стоит отдать должное: Корелья был солидарен и также не замечал Лукрецию, не прекращая вколачиваться в рыжеволосую итальянку. Кьяра прошептала, еле шевеля губами: — Лукреция, умоляю… Милое личико Борджиа скривилось в презрительной гримаске. — Ты мне противна, — надменно усмехнувшись, Лукреция вышла из зала. Кьяра обреченно опустила голову, но тут ее снова дернули за волосы. — Будь смирной, шлюшка, и тебе воздастся. Amen, — Микелетто хрипло и довольно заржал. — Сегодня падре отпускает все грехи, я переговорю, не боись. Шлюха. Никому не нужная. Шлю-ю-юха-а-а-а, — нараспев протянул Корелья, продолжая движения. Почти навалившись на нее, он смачно укусил ее в шею, рыча от удовольствия. — Каждый получает то, что заслужил, Кьяра. Считай, что ты получила от имени Аудиторе. «Каждый получает то, что заслужил…» Кьяре казалось, что она попала в ад. Может, так оно и было. Шлюха. Дрянь. Никому не нужная дрянь, которую сейчас грубо имеют всем напоказ, время от времени яростно ударяя лбом о дерево. И теперь она могла не сдерживать болезненных криков, смысла оставаться, а точнее, казаться сильной уже не было. Больше всего она хотела, чтобы этот кошмар закончился, но когда Микелетто, в конце концов, спокойно натянул приспущенные штаны, а ее саму так и оставил в таком положении, сил больше не оставалось ни на что, ни на какие-либо желания, ни на какие-либо мысли. С ней повели, как с самой настоящей шлюхой. «…от имени Аудиторе». Корелья подобрал с пола свой кинжал, подошел и открыл окно. В зал ворвалось спокойствие спящего ночного Рима. Где-то залаяли собаки. Плохо соображавшую Кьяру грубо сграбастали с комода, взяли на руки, поднесли к окну. Словно в замедленной съемке итальянка видела, как приближается земля и камень. Кровь неспешно затекала в разъемы между кладкой булыжника, образовывая вязкие лужицы. Микелетто, одобряюще кивнув головой, закрыл окно. Надо бы лучше наточить кинжал. Корелья пребывал в хорошем расположении духа, и будь проклят тот, кто заявит обратное.